Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

Ты учил меня находить их, обнаруживая следы, слишком зыбкие для того, чтобы их смогли найти даже натасканные Канцелярские крысы. А когда нет следов – идти по бесплотному запаху, угадывая тигриным естеством направление.

– Ты ведь помнишь Джорджа Чепмена, Лэйд?

* * *

Лэйд не знал, как выглядят чертоги памяти у Бенджамина Торпа. Едва ли как громоздкие каменные скрижали древних вавилонян, скорее как заполненные аккуратным почерком гроссбухи. В них наверняка значилась бездна имен, а многим из них было отведено по нескольку страниц: чета Бартлеттов, Джимми Говернор, Тэйлор, Холл, Хэд, безумная проститутка Агнесс Мак-Ви… Интересно, повинуясь какой прихоти память Торпа извлекла из его богатой сокровищницы именно этот листок?..

– Чепмена? – Лэйд склонил голову, будто пытаясь припомнить. – Не уверен наверняка. Такой долговязый, брюнет, с густыми усами и…

– «Серебряный Рупор» еще прозвал его Ночным Хирургом.

– Ах, этот… – пробормотал Лэйд, пытаясь изобразить на лице какую-нибудь подходящую случаю гримасу, но ощущая лишь онемение мимических мышц. – Черт, еще бы не помнить!

– Между прочим, он никакой не уроженец Лондона, как мы с тобой думали поначалу. Он родился в Польше, его настоящее имя – Северин Антонович Клосовский. Бьюсь об заклад, ты этого не знал.

– Не знал. Это в Польше он научился так ловко резать людей?

– Он был фельдшером в Кракове, – на губах Торпа появилась слабая полуулыбка, – думаю, именно там он овладел навыком распускать людей на части, как лоскутное одеяло.

– А я думал, этому учат на курсах чтецов-декламаторов… – проворчал Лэйд. – Черт, он заставил нас побегать, а?

– Он был чудовищем, – убежденно произнес Торп, разглядывая свой бокал, из которого сделал лишь один крошечный глоток. – Левиафан дал ему толику своей силы, но я часто думаю о том, а не передал ли Он в придачу с ней и частицу безумия, превратившую мистера Чепмена-Клосовского в Ночного Хирурга? А может, толика безумия дремала в нем от рождения и страшный дар лишь пробудил ее?..

– Про него говорили, что он – ученик Бангорской Гиены.

Торп вновь заворочался в скрипящем кресле.

– Вздор. Бангорской Гиены никогда не существовало на свете, мой мальчик. Это сказка, одна из тех дрянных жутких сказок, которые придумывают мудрые крысы из Канцелярии, чтобы прикрыть какие-то свои старые грешки. А вот Ночной Хирург…

О да, подумал Лэйд, этот человек вполне существовал. На тот случай, если бы нам пришло в голову в этом сомневаться, он оставлял для нас подарки. Никто не знал, где это будет. Иногда это были тесные переулки Шипспоттинга или трущобы Скрэпси, иногда – ухоженные чистые улицы Редруфа или грязные пустыри Коппертауна. Но мы всегда знали, что подарок – от него. Хотя Ночной Хирург никогда не был настолько тщеславен или глуп, чтоб оставлять визитную карточку.

Лэйд хотел было выпить вина, но при виде вязко колыхнувшейся в бокале жидкости ощутил короткий приступ тошноты.

Он мог бы узнать места работы Хирурга даже с закрытыми глазами, по одному только густому запаху карболки, который там царил. Черт, ему и хотелось закрыть глаза всякий раз, когда он это видел.

Обычный кухонный нож длиной пять дюймов может сотворить с человеческим телом много нехороших вещей – таких, которые ты определенно не захочешь вспоминать с приятелями за ужином в «Глупой Утке». Лэйд покосился в сторону «Большой поваренной книги Хиггса», лежащей на краю стола. Как советует мистер Хиггс, великий кулинар и большой мудрец, действуйте ножом осторожно и предупредительно, в противном случае результаты ваших трудов смогут скорее ужаснуть гостей, чем воодушевить. Впрочем, кажется, он говорил это по поводу фрикасе из кролика, а не по поводу тех тел, которыми Ночной Хирург изволил делиться с публикой.

Джордж Чепмен. Ночной Хирург. Человек с ножом.

Он не наносил раны в слепой ярости, как обезумевший мясник. Он не оставлял сложных ритуальных шрамов, как Агнесс Мак-Ви, несчастная мать. Он… Он творил, подумал Лэйд, борясь с желанием привычно водрузить на колени «Большую поваренную книгу Хиггса» – и читать, читать, читать… Читать, не разбирая смысла, планомерно загружая мозг рецептами рисовых пудингов, сдобных булочек, печеных яблок и говядины по-веллингтонски – пока не утихнет дребезжащее в мозжечке чувство, возникающее там в такие минуты, чувство, будто все ниточки, на которых подвешен твой рассудок, сотрясаются и рвутся…

Нелепо, подумал он, с трудом оторвав взгляд от манившей его книги, ощущая легкое чувство стыда. Я давно уже не тот самонадеянный сопляк, которым меня увидел Новый Бангор. Мне давно не нужны подобные примитивные инструменты, чтобы сохранить здравый рассудок, как оправившемуся от ран не нужен морфий. Но иногда…

Иногда только старина Хиггс делал существование в пасти Левиафана хоть сколько-нибудь терпимым.

Ночной Хирург творил, выставляя каждую свою жертву, точно стеснительный художник перед взыскательной публикой, не ожидая ни награды, ни почестей. Творил самозабвенно, так, что бледнели даже многое повидавшие крысы из Канцелярии.

Первым был какой-то докер из Клифа, вспомнил Лэйд. Человек без образования, самых низменных и простых взглядов, в жизни не узревший ни одной картины и не прочитавший ни одной книги, однако неожиданно для себя сделавшийся предметом искусства. Сперва мне показалось, что кто-то разложил на улице ворох пестрых платков. Алые, желтые, белые… Алых было больше всего. Я даже подумал, что какой-то растяпа-коммивояжер случайно задел чемоданом фонарный столб, все эти платки вывалились наружу, да так и остались там, по какой-то причине не убранные, будто бы прилипнув к мостовой, к стенам, к афишной тумбе… Лишь спустя полминуты, услышав, как Торп выругался по-маорийски, я понял, на что смотрю.

Он не просто разделал человеческое тело, преобразовав его по своему разумению в предмет искусства. Он в самом деле будто распахнул его, как старый чемодан, бережно изъяв все те скучные вещи, что в нем прежде лежали, соорудив из них пестрое и в высшей степени внушительное полотно. Печенка, ливер, сердце, легкие… Но самое страшное было не это.

– Необычайное искусство. – Глаза Торпа приобрели оттенок заиндевевшей стали. – Иногда мне казалось, что в его ланцете заключен сам сатана, водящий его рукой. Невообразимо точные и чистые надрезы, идеально выверенные линии, ни одного лишнего касания… Не подумай, что я им восхищаюсь, Лэйд, свет не видывал большего чудовища, чем Ночной Хирург, но то, что он делал… В том, что он ловко потрошил тела несчастных, не было ничего выдающегося – всякий уважающий себя мясник справится с этим не хуже врача, – но то, что он умудрялся сохранять жизнь изъятым органам, было в некотором роде восхитительно. В противоестественном смысле, конечно.

Восхитительно, подумал Лэйд. Красивое, емкое слово, которое легко применить к свежей партии греческих оливок или кондитерскому крему, но непросто – к груде растянутых посреди улицы заскорузлых лент, которая еще недавно была человеком. Черт. Которая до сих пор остается в некотором смысле живым человеком.

Тончайшие слюдяные нити брыжейки, алые нити кровеносных сосудов, серые нити соединительных тканей… Ночной Хирург распахивал старый чемодан, в котором содержались эти богатства, и извлекал их, но делал этой с такой нечеловеческой ловкостью,