Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

что органы еще на протяжении нескольких часов оставались живыми. Я помню изумление и ужас полисмена, который задел ногой грязную гирлянду чужого кишечника, растянутую, точно бечевка для сушки белья, и обнаружил, что та едва заметно пульсирует, – изъятая из чужого брюха, она все еще сохраняла внутреннюю перистальтику, она была жива.

Помню собственный стылый ужас, заползающий в глотку, при виде чужой печенки, кокетливо уложенной в пустую коробку из-под шоколадных конфет, печенки, которая содрогается в такт биению сердца, а сердце это свисает с фонарного столба, продолжая свои слабые ритмические колебания, – грязный беспомощный мешочек плоти размером с кулак…

Но хуже всего мне сделалось, когда я увидел глаза. Мне не привыкать заглядывать в глаза мертвецам, бывали времена, когда мне приходилось заниматься этим чаще, чем смотреть на склянки с уксусом и маринадом. Но эти… Погасшие, сухие, лишенные век, они походили на пару несвежих слив, устроенных на чьем-то подоконнике и тронутых желтизной. Они не могли ничего видеть, не больше, чем препараты на анатомической кафедре, плавающие в консервирующем растворе, но в свете полицейского фонаря я заметил тонкие канатики зрительных нервов, тянущиеся к какому-то большому волокнистому плоду, лежащему посреди улицы в обрамлении багряной расколотой скорлупы, плоду, который был… человеческим мозгом, и на его поверхности все еще бились мелкие жилки.

Мозг был жив. И существо, когда-то бывшее человеком, а теперь представляющее собой растянутую на семьдесят футов[34] поперек улицы выкройку, тоже было живо. Вполне возможно, оно все еще способно было чувствовать, и хоть наверняка не ощущало ничего, кроме оглушающей и бесконечной боли, это напугало меня до чертиков.

– Неимоверно тонкая работа, – пробормотал Торп, морщась, – которая сделала бы его любимым учеником сразу двух Чарльзов, обогативших британскую науку, – Белла[35] и Хорнера[36]. Знаешь, я говорил с четырьмя врачами, каждый из которых клятвенно уверял меня, что это невозможно. Нельзя распахнуть человеческое тело, вытряхнуть из него внутренности, но не оборвать жизнь. Для этого нужен глазомер потрясающей, недоступной человеку точности и еще какое-то дьявольское наитие. Беда только в том, что мистер Ночной Хирург всем этим вполне обладал… Милый дар Левиафана, которому он нашел хорошее применение. Я слышал, некоторые его жертвы прожили еще сутки. По счастью, Господь не дал мне достаточного воображения, чтобы я смог представить все то страдание, что суждено было им испытать.

Нет, подумал Лэйд, наверное, все же представлял. Потому что с того самого дня, когда нам стало известно о первой жертве, ты почти перестал появляться в лавке. Бросил на меня все дела вплоть до рождественских писем постоянным клиентам и занялся охотой. Не той благородной охотой, которой развлекал себя в плену у Левиафана, закаляя разум и не позволяя ему бездействовать. В этот раз ты выглядел точно остервеневший пес, рвущийся с поводка и скалящий зубы. Ты чувствовал достойного противника, и, черт возьми, ты получил его.

Ночной Хирург, верно, тоже предвкушал это действо со своей стороны, потому что с того дня не оставлял публику без очередного шедевра более чем на неделю.

Его второе произведение газетные писаки прозвали «Паутиной», и хоть подробностей в «Серебряном Рупоре» не указывали, оно сумело впечатлить даже тамошних записных острословов. Жертвой стала гостиничная служанка сорока семи лет, а холстом – фасад пустующего трехэтажного дома в одном из старых закутков Шипси. Лэйд никогда бы не подумал, что это возможно, но холст пришелся впору новому творению Ночного Хирурга. Его жертва превратилась в переплетение из кровеносных сосудов, нервов и сухожилий, в которое, точно пульсирующие драгоценные камни, были вплетены внутренности.

Третье прозвали «Эвритионом»[37], с точки зрения Лэйда оно было отвратительнее первых двух. Жертв было две – но не два человека, как сперва было подумали вызванные полицией прозекторы, – это были человек и лошадь. Извозчик и его конь. Оба были распущены, точно пряжа, и оба остались в живых, если это жуткое существование, в котором их узоры взаимно переплелись, можно было именовать жизнью. Это было сродни сложнейшей трехмерной вышивке, растянутой между водопроводными трубами, которая подрагивала даже без всякого ветра, только лишь за счет рефлекторно сокращающихся мышечных волокон…

Потом были «Арахна», «Эпонж», «Ларва», «Куколка», «Веер»…

Безумный скульптор бомбардировал Новый Бангор все новыми и новыми произведениями искусства, каждое следующее из которых было более жутким и гротескным, чем предыдущие. Напрасно половина полицейских острова с наступлением темноты отправлялась в патрули, напрасно крысы полковника Уизерса-Уинтерблоссома сновали в тенях, пугая случайных прохожих своими мертвенными, неестественно бледными лицами.

Ночной Хирург, верный ученик Бангорской Гиены, творил самозабвенно и старательно, с нечеловеческим упорством и даже дьявольской дерзостью.

– Чертовски непростая выдалась охота, а? – Торп хмыкнул, покачав головой. – В моем-то возрасте…

Да, подумал Лэйд, чертовски непростая. Я и сам вспоминаю это время едва ли не с ужасом, притом что большую часть времени провел в лавке, беспокойно меряя ее шагами из конца в конец. Ты называл меня компаньоном в ту пору, но мы оба знали, что я не более чем старательный подмастерье, только-только заслуживший право именоваться охотником на Левиафана. В этом деле тебе не требовался балласт, ты хотел закончить все сам.

Ты мог не являться в лавку несколько дней подряд, а когда все же появлялся на пороге, выглядел так, словно побывал на пирушке в самом аду и был бесцеремонно вышвырнут оттуда. Грязная одежда, странные царапины на руках, остановившийся стеклянный взгляд… Мне даже не хочется думать, в какие глубины Его владений ты забирался, чтобы найти информацию, чем рисковал и какие ощущения испытывал. Как в том случае с умирающей девчонкой миссис Хаффт, ты так самозабвенно устремился навстречу опасности, что мне сделалось не по себе. Тогда мне удалось увести тебя до того, как ты выпустил всю свою кровь без остатка, но в этот… Есть демоны, с которыми нельзя договориться. В этот раз я не был уверен, что заставлю тебя отступиться от цели.

«Орион», «Купель», «Салфетка»…

Каждый раз, услышав о новом послании Ночного Хирурга, ты вздрагивал, словно был адресатом. Ты вставал, чем бы ни был занят, стряхивал сор с пиджака и, хоть едва стоял на ногах от усталости, удалялся прочь – пошатывающийся, тающий на глазах старик с холодным блеском серых глаз.

Я пытался беречь тебя в меру сил, но куда там… Охваченный охотничьим азартом, ты рвался вперед, точно двужильный, иногда по три-четыре дня обходясь без еды, забыв о потребностях немолодого тела, лишь изредка взбадриваясь крохотными порциями осетровой икры. Ты не остановился бы, пока один из вас не умер. Уже не охота, а какая-то страшная смертельная гонка, в которой победитель получает право разнести себе голову…

– Джордж Чепмен. – Торп потер узловатыми пальцами висок. – Знаешь, я сделался охотником задолго до того, как мы свели знакомство, я выследил и убил множество Его созданий, но это… Это казалось мне самым смертоносным из всех. Безупречным – в отвратительном смысле. Я не говорил тебе этого тогда, но чем дольше длилась охота, тем сильнее мной овладевало малодушие. Эта болезнь угнездилась во мне, пожирая заживо, как искра пожирает угольщика. Он был молод, дьявольски прозорлив и силен – идеальный хищник, сотворенный из Его силы и человеческого безумия. Я же… Я только тогда вдруг дал себе труд заметить,