Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

Конечно, он всё слышал. Все уже всё слышали. И наверняка видели по телевизору. Как во время очередных беспорядков и антиправительственных протестов группа неизвестных ворвалась в российский культурный центр в Мафазиму и расстреляла всех, кто был внутри. Как потом подожгли здание, и зарево стояло такое, что на тушение ушло несколько часов.

Не слышал он, наверное, только, как она два часа разговаривала с Сесилем Макамбо, который клялся ей, что найдёт всех, кто это сделал, а она ему не верила, но молчала. Как ей весь день звонили и выражали соболезнования, хотя она никогда не понимала, почему в таких случаях глава государства их принимает. Как сорок человек стали жертвами ещё даже не начавшегося конфликта, приняв ужасную смерть, полную страха. Как Олег предположил, что за этим стоит одна из тех самых неподконтрольных военизированных группировок, хотя официально вину на себя никто не взял. Не знал он и что уголовное дело, возбуждённое по факту произошедшего, переквалифицировали со статьи «Убийство» на «Террористический акт».

Как она оказалась совершенно не готова к такой трагедии, в отличие от остальных. Вчерашний день был худшим днём с начала её президентского срока, а ему было жаль.

– Спасибо, – лишь вымолвила она.

– Как вы? – Пол повторил свой вопрос.

– Я…

Станислава не знала, что ему сказать. Правду? Что она вчера разрывалась и до сих по разрывается на куски оттого, что не смогла это предотвратить, от собственного бессилия? Что ей больно за каждого, кто умер в здании, которое её страна обещала охранять: за семь граждан России и тридцать три гражданина Мафазиму? Что теория Олега добавляла только больше сожаления? Что ей нужно притворяться сильной, хотя она никогда ей не была? И что она одновременно чувствует опустошённость и гнев?

– Я в порядке, – наконец сказала Филин. – В конце концов, меня там не было. И я жива.

– Это не отменяет того… Того, что вам может быть нелегко. Всем было бы нелегко.

– И даже вам?

– Вы считаете меня настолько сильным человеком, чтобы меня подобное не трогало? – ему в некоторой степени даже было лестно.

– Нет, я считаю вас бессердечным, – её слова прошлись по нему как нож по телу (но не по сердцу). Он даже вздрогнул. В любом другом случае это был бы комплимент, но с ней как будто нет.

А Станиславе было всё равно, что он подумает. Пол Блэквелл позвонил в очень плохой момент – когда её горечь постепенно превращалась в гнев.

– Вы плохо меня знаете.

– Я с этим не спорю, – быстро ответила она. – Вы что-то ещё хотели? Мне просто надо…

– Что?

Она на секунду замолкла. Решала, говорить ему или нет. Признаваться ли в собственной слабости. Доверять ли ему это сакральное знание, достоин ли он его?

Станислава ещё не сталкивалась с терроризмом лицом к лицу. Её родную Тюменскую область – слава богу – подобные трагедии обходили стороной. По крайней мере, пока она была там губернатором, у них практически не было трауров. С маленькими происшествиями (которых вряд ли избежишь) она прекрасно умела справляться – ей помогало искреннее сочувствие, за которое её любили. Она хорошо умела находить слова поддержки. В национальных же трагедиях главной была не она, а президент, Следственный комитет, ФСБ и ещё пару человек в вертикали власти, так что ей не надо было думать, что и как делать – всё давно решили за неё в протоколах. Она отчитывалась наверх, а не наоборот, и это отвлекало от размышлений о скоротечности жизни. И каждый раз она с удивлением обнаруживала, как умело эмоционально отстранялась от всего, активизируя режим хладнокровного лидера.

В конце концов, в её регионе главным виновником бед оставалась природа, а не человек. С природой сложно спорить. Природные катаклизмы Станиславу не так волновали, как преступления особой жестокости вроде терроризма. Где были мотивы и высказывания, где было сознательное действие. Она совсем этого не понимала и не хотела понимать. Но позиция главы государства не оставляла ей выбора – чего бы она там ни хотела, ей придётся хладнокровно решить вопрос, раздать приказы, успокоить и утешить население. Казалось бы, она росла в жестокое время, но жестокость свойственно забывать, если она не становится ежедневной. К тому же в разные периоды её жизни находились люди, стремящиеся отгородить её от всего неприятного, – её родители, брат, Анастасия, бывший президент Российской Федерации, в конце концов – по крайней мере, ей хотелось так думать. Плохое она старалась и вовсе не запоминать.

А ещё Станислава Филин никогда не принимала соболезнований. Точнее, они были адресованы родственникам погибших и пострадавших, но Пол Блэквелл почему-то сочувствовал именно ей.

– Мне нужно позвонить родственникам погибших. Выразить соболезнования, – наконец, сказала она. – Это была моя личная инициатива, но теперь я… Я совсем не понимаю, как это сделать. Я не знаю, что им сказать.

Пол Блэквелл опешил от такой искренности. Почему она ему это говорит, неужели она способна на ложь и притворство в такое время? А если Филин взаправду не та, кем он её вообразил?

Он крепче прижал трубку к своей щеке, пытаясь сделать их разговор более интимным. Пол слышал её прерывистое дыхание и мог поклясться, что она на грани эмоционального срыва.

– Скажите, что вам жаль и что вы сделаете всё, чтобы найти тех, кто это сделал. И наказать их.

– Господи, какая банальщина, – прошептала она.

– Не банальщина, если вы верите в это. Если вам не всё равно, а я слышу, что вам не всё равно.

– Да? И что ещё вы слышите?

– Что вы корите себя. Не стоит. Так вас на другие вещи просто не хватит. Научитесь отстраняться.

– Чтобы стать как вы?

– Я просто хочу, чтобы вы не занимались самобичеванием.

– Вы не знаете меня.

– Это у нас взаимно, – он улыбнулся. – Но я хочу вас узнать. Вы позволите мне?

– Сегодня не самый лучший для этого день, – Станислава бы посмеялась над ним, но у неё не было на это никаких сил. Она по-хорошему не должна была и вовсе с ним разговаривать в таком уязвимом состоянии. Он ведь мог этим воспользоваться.

А Пол сам думал об этом: что мог бы легко обвести её вокруг пальца именно сегодня, что-то пообещать, что-то попросить, сделать своим «другом», но ему была противна эта мысль. Он не хотел делать это с ней. Он хотел утешить её, потому что слышал разбитость, слышал обречённость.

– Вы хороший человек, Станислава.

– Почему вы мне это говорите?

– Я не знаю. Мне кажется, что вы думаете, раз допустили такое, то вы плохой человек, плохой лидер. Но это не так. Вы не можете предвидеть всё. Предотвратить.

Она глубоко вдохнула.

– А себя вы считаете хорошим лидером, Пол?

– Я точно не считаю себя плохим.

– Вы сказали в прошлый раз, что не желали власти, а хотели лишь доказать свою ценность. Но зачем?

Пол улыбнулся. Ему было лестно, что она запомнила его мимолётные замечания, что она проявляет интерес.

– Я хотел… – он прервал сам себя и ухмыльнулся. – Так не честно, Станислава. Вы не пускаете меня в свою душу, но снова пытаетесь залезть в мою.

Повисла тишина, которая говорила сама за себя.

Блэквелл был рад, что их разговор происходит не лицом к лицу, иначе он бы точно провалился сквозь землю из-за своих слов. На расстоянии он мог бесшумно легко удариться головой об стол и тихо выругаться, закрыв рукой микрофон телефона. Его словоблудие никогда ещё не было таким откровенным и опасным одновременно. Пол боялся, что слишком сильно давит на неё, слишком фамильярничает, что его слова выходят из его рта без какого-либо обдумывания.

Он правда имел в виду то, что сказал. Он правда очень хотел залезть к ней в душу.

– Простите, если нарушила правила этикета. Я не всегда понимаю… что говорить, – Станислава казалось взволнованной, но вряд ли из-за своих слов. Она говорила отстранённо, звучала отдалённо. Он хорошо её понимал – в сложившихся обстоятельствах никто бы не хотел оказаться.

– Вам не нужно извиняться.