Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

класса. Увлечённость Всеволода конструированием всегда поражала, ведь никто из их семьи не увлекался этим. Она смотрела и улыбалась, а мальчик ей что-то увлечённо рассказывал, но Станислава общалась с ним по инерции. В её голове были совсем другие мысли.

Филин думала о Мафазиму, людях внутри культурного центра, страхе и выгоде. Ей казалось, что вся ситуация похожа на робота её сына: он заработает, только если правильно присоединить провода и детали. Значит, кто-то пытается собрать этого самого робота из Мафазиму? Или из неё? Какая роль Пола Блэквелла во всем этом? Он конструктор, архитектор или, как и она, часть этого робота, которым в конечном итоге должен кто-то управлять?

Ей и без этого африканского робота постоянно кто-то управлял: то Олег, то Анастасия, то невидимая рука Георгия Чернова, которую она чувствовала чуть ли не повсеместно. И не могла понять, кажется ей или в Кремле действительно нет «её людей», а есть только тени бывшего президента России. И сначала всё это её устраивало, так как давало лишнюю опору, своеобразное право на ошибку, ощущение, что тебя всегда подстрахуют. Но теперь она уже не хотела доказывать кому-то, что достойна этого места под солнцем. Хотя и продолжала воспринимать Мафазиму как некий экзамен. Где она не могла провалиться.

Помимо кукловодов в окружении, вокруг своей шеи она всё чаще ощущала африканскую удавку, которая обязательно станет её погибелью, если она прежде всего сама себя не примет в роли президента.

Каждый раз покидая Кремль, она пыталась оставить там все дела, не перенося их за свой воображаемый МКАД. Ей было легче дышать в резиденции, легче быть. Всеволод заставлял почувствовать себя простым человеком, обыкновенной женщиной, которая находится очень далеко от самого важного поста в стране. В её руках была сосредоточена огромная власть, но именно в этом помещении рядом со своим сыном она совершенно не ощущала этого.

Пол сказал ей, что она хороший человек. Хороший ли она политик? Хорошая ли она мать? Хороший ли она президент?

Позволено ли ей быть кем-то, кроме президента?

Минула ещё одна неделя после «катастрофы в Мафазиму», как её окрестили в СМИ. Ответственность за этот теракт никто на себя так и не взял. Российская сторона продолжала молчать про исполнителей, но Пол Блэквелл от своей разведки узнал, что присутствие частной армии россиянина Геннадия Левашина в Мафазиму увеличилось. В частности, появились специалисты «особого профиля»: то ли политтехнологи, то ли универсальные солдаты.

Левашин отлично умел скрывать, чем именно занималась его организация. Все считали, что это наёмники, однако работа его конторы явно не ограничивалась простыми охранно-военными задачами. Они действовали только в Африке и присутствовали практически в каждой стране континента. Так как её нахождение обычно было согласовано с правительством африканских стран (хоть часто и тайно), никто из коллективного Запада ничего не мог с этим сделать. Официально никто даже не мог доказать связи между всеми отделениями организации и, собственно, российским правительством: группы Левашина носили разные имена, выполняли разные задачи, отчитывались разным людям, а сам Левашин выступал в роли частного лица, обыкновенного бизнесмена. Неофициально на Западе все называли эту сборную солянку «Хакуна Матата» в честь расхожего выражения на языке суахили, обозначавшего спокойное состояние души, где не надо ни о чём беспокоиться. Конечно, это была некая издёвка с намёком, что Левашин лишь создаёт вид деятельности, а на самом деле бьёт баклуши.

Оливер Уотерс так и не перезвонил в офис канадского премьер-министра. И Пол уже начал думать: неужели американский президент и катастрофа в Мафазиму как-то связаны? Наверное, он мог бы его понять: в конце концов, на кону стояли его репутация, доход его корпораций и, конечно, честь и слава Соединенных Штатов. Блэквелл любил прагматичные решения, и с точки зрения американского президента цель оправдывала средства. И жертвы. А с точки зрения Пола? Сделал бы он так же? Принёс бы кого-нибудь в жертву ради своих целей? Блэквелл соврал бы, если бы сказал нет. Его «жертвы», впрочем, обычно не умирали в прямом смысле этого слова. Больше – в политическом, моральном. Никакой физики.

Играя в международные политические игры, он постепенно терял способность проявлять сочувствие, а позже – разучился удивляться. Какая катастрофа тебя удивит, если они происходят каждый день? Только с точки зрения нарушения личных планов. В конце концов, он перестал злиться и что-либо порицать. Оливер всегда использовал своё любимое дурацкое слово, которое Блэквелл ненавидел. «Не играй со мной в анимадверсию, Пол», – злобно говорил он ему, когда канадец изображал из себя великого морализатора. Или пытался это делать. Так его стремление к правильному и закончилось. И он подумал: кто вообще в мире точно знает, что правильно, а что – нет, если всем управляет выгода? Пол был выгоден Канаде, Пол был выгоден Оливеру, Пол был выгоден всем. А кто был выгоден ему?

Станислава Филин стала первой за многие годы, к кому он проявил сочувствие, потому что считал происходящее нечестным. Хотя Пол считал, что растерял и чувство справедливости где-то на шоссе рациональных схем и выгодных предложений.

Из мыслей его вырвала фраза, которую он отчаянно ждал услышать всю последнюю неделю: «Кремль просит звонок».

– Госпожа Филин, – тут же произнёс Пол в трубку, стараясь скрыть своё возбуждение.

– Здравствуйте, господин Блэквелл.

Станислава была спокойна и непоколебима. Холод в её голосе несколько обескуражил Пола, особенно после столь откровенного предыдущего звонка. Он тешил надежду, что сумел растопить хотя бы часть её неприступной ледяной крепости.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – ответила она и, задумавшись, добавила: – Лучше. Спасибо, что спросили.

– Чтобы вы знали, я сделал это не из вежливости.

Она медлила с ответом. Как будто у неё в телефон был встроен детектор лжи, и она следила за его показаниями.

– А почему мне нужно это знать?

И правда, Пол об этом как-то не подумал.

– Я… Оливер Уотерс мне так и не ответил, если вы звоните по этому поводу, – тут же выпалил он, переводя тему. Не хватало ему ещё одной оплошности.

Станислава ухмыльнулась – Пол слышал смешок.

– А он ваш кумир, да?

– Вы знаете, я вообще не сторонник кумиров. Я стараюсь не возносить никого на пьедестал и никем не восхищаться.

– Да что вы? – вновь эта издёвка в голосе, которую именно от неё он совершенно не переносил.

– Вы мне не верите?

– Вы пока что не заслужили моего доверия. Но правильно. Все признанные великими личности были сомнительны, если не тираничны и аморальны в своей сути.

– Потому что мы оцениванием их с позиции сегодняшней морали. Для своего времени они были вполне себе ничего, – парировал Пол.

– Конечно, а с какой позиции нам ещё смотреть? Люди любят и ненавидят своих кумиров одинаково страстно. Противоречивость – вот что запоминается и остаётся в истории. Пресность стирается, исчезает. Поэтому я не удивлюсь, что ваше восхищение Оливером Уотерсом состоит из противоречий.

– Я уже сказал вам, что не люблю концепцию «кумира». Вы пытаетесь меня поймать?

– Нет, что вы. Как вы сказали тогда? Я пытаюсь узнать вас получше, – Станислава растворилась в попытках спародировать его интонацию, но у неё ничего не получилось.

Пол рассмеялся, его действительно это позабавило – её сарказм, смена тактики, даже некоторое позёрство. Но все это звучало так неестественно для неё, притворство ощущалось сразу же, но Блэквелл не знал, нарочно она сделала это настолько фальшивым или нет. В конце концов, вряд ли такой опытный политик, как она, не умела врать.

– Отрадно, что вы всё-таки меня слушаете.

– Не знала, что для вас это такая редкость, – она ухмыльнулась.

– Вы позвонили родственникам?

– Конечно. А вы думали, что я не справлюсь?

– Простите, если кажется, будто я пытаюсь вас как-то задеть, – ретировался он. – Я спросил, потому что это было важно для вас.

– Я не… Спасибо за беспокойство и… советы,