Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

по-другому. Вот где-где, а здесь мы с вами очень похожи! – съязвила она, а потом сделала глубокий вдох и выдох. – Как же вы не поймёте. Мы так хотели быть на вас похожи. Смотрели с обожанием и восхищением. Да что скрывать, некоторые и сейчас хотят быть похожи. У вас была идея, красивая картинка, красивая подача. Но эта прекрасная иллюзия волшебника на голубом вертолёте рассыпалась. Всё теперь по отношению к вам не имеет смысла и значения, от вас уже никто не ждёт ничего хорошего. Мы всё больше отдаляемся от вас, потому что были слишком привязаны. Вы обманули нас, а мы такого не прощаем. Предубеждения рождаются не на пустом месте. Предубеждения нужно заслужить. В наших отношениях, к сожалению, главной стала презумпция виновности, а не наоборот.

Она зачем-то пыталась ему что-то объяснить. Позицию народа через себя или свою позицию через народ – в её голове всё слишком смешалось. Станислава очень хотела, чтобы он её понял. Ей казалось, что если она будет разъяснять позицию чётче, то тогда можно будет предотвратить катастрофы большего масштаба. Если бы все баталии были словесными, то никому не пришлось бы умирать. Боевое ораторское искусство.

– Вы так говорите, будто белые и пушистые. Будто всё случилось просто так. Будто вы сами нас не ненавидите, – Полу было очень важно сказать именно это. Он очень хотел, чтобы она вся захлебнулась в желчи, в ненависти. Ему так было бы проще, он бы развидел в ней женщину и – что важнее – человека. Она бы осталась просто российским политиком. Как он изначально и хотел. Кем изначально она для него и была. До того, как Пол увидел её в Кейптауне.

– Почему вы вообще считаете, что мы испытываем какие-либо сильные эмоции относительно вас? Большей части населения как минимум не до вас. Мало кто просыпается каждое утро с отъявленной ненавистью к Западному миру. Людям безразлично. У них свои проблемы, свои жизни. Разочарование? Возможно. Но ненависть? Вы сами создали образ, в который поверили. Иллюзия взаимной ненависти. В глубине своей души мы очень сердобольны. Особенно женщины. Возможно, это минус. Возможно, я сужу по себе.

Пол на несколько мгновений затаил дыхание. Он хотел у неё спросить, а она лично испытывает ненависть? Он её раздражает? Не хочет ли она каждый раз во время их разговоров послать его куда подальше? Но сдержался.

– Почему вы считаете это минусом?

Она долго молчала. Собиралась с мыслями и обобщениями, чтобы не выдать себя с головой. Станислава уже сама запуталась, где она играла в игру, придуманную Олегом, а где была сама собой. Где она пыталась поймать канадского премьер-министра в ловушку, а где сама оказывалась в его сетях. Он почему-то всё время заставлял её откровенничать, ничего не говоря про себя. Филин сама ему рассказывала о своих страхах. Ей казалось, они чем-то похожи. Что он её поймёт. Что он с ней не играет.

– Мы… Очень хочется, чтобы люди вели себя справедливо и честно. Но в нашем положении проявление милосердия чревато ужасными последствиями. Люди уважают только силу. Что бы кто ни говорил.

– Я всегда честен с вами, Станислава. И я очень хочу, чтобы вы верили мне, – голос Пола был успокаивающим, как у переговорщика во время захвата заложников.

«Да при чём тут вы?» – хотела спросить российский президент. Она ему пыталась рассказать о высоком, а он снова опускался до личностей. Неужели Пол ничего не понял и она зря перед ним так извивалась, словно английская буква S, стараясь донести до него российскую народную философию. Это разочаровывало. Даже обескураживало.

И его слова. Они были такими общими, такими отстранёнными. Как будто у них очень мало времени, а ей надо поверить ему прямо сейчас. Ей было тошно, что за две фразы он перечеркнул её представление о нём. Разве люди, которые честны, просят, чтобы им поверили?

Блэквелл же не знал, что ему сказать. Она вновь застала его врасплох, но он не чувствовал правдивость в её словах. Ему казалось, что она тоже врёт ему и что ему нужно доказать свою надёжность, чтобы двери в мир Станиславы Филин наконец-то действительно открылись ему. Однако он же и начал их знакомство со лжи, сказав, что сам решил к ней подойти. И вот он вновь врёт ей, что никогда не врал. Хочет, чтобы она зачем-то верила. То ли ему, то ли в него.

– А как мне проверить ваши слова?

Она была хитра, а он обречён попасться.

– Вы спрашивали, зачем я стремился к власти. Я хотел стать достойным сыном своего отца, но он… Он так и не увидел хоть что-то достойное во мне.

«Что сделало с ней его откровение? – думал Пол. – Теперь она пустит его в свою душу? Теперь-то он прошёл её детектор лжи? Этого достаточно для завоевания её доверия?»

– Возможно, ваш отец сам недостоин такого сына, – лишь сказала она через несколько минут молчания.

– А ваш отец гордится вами, госпожа Филин? – внезапно спросил Пол.

– Позвоните господину Уотерсу, – и звонок прервался.

Блэквелл уже проклял себя за последний вопрос, который явно был задан слишком рано, за его внезапный и разрушающий интерес. На долю секунды ему показалось это логичным, ведь Пол говорил о своём отце, но он же сам начал данный разговор. Никто не просил его откровенничать. Просто он хотел хоть как-то подтвердить свои слова о честности, сказать ей правду, чтобы она сказала правду ему.

А что ему делать, если она ещё более искусный лжец, чем он?

Глава 4. Враг

Карфаген должен быть разрушен.

Катон Старший

Ещё ни к чему в своей жизни Пол не готовился так скрупулёзно и, казалось, так долго. Тщательно спланированное перемещение строго по графику, замечания на полях которого лишь усугубляли серьёзность его намерений и присутствия в России. Путь расписан, будто они играли в морской бой: попадание не в тот квадрат грозило не то ранением, не то смертью. Он не мог позволить даже одной простой детали, в сущности – оплошности, разрушить мост, который так страстно пытался реконструировать. И так отчаянно.

В Россию официально он ехал не по делам Мафазиму: как это будет выглядеть в глазах мировой общественности, если два белых человека сядут решать вопросы одной африканской страны, да ещё и без её участия? Пол ехал выполнять свою часть сделки, «налаживать отношения» с Москвой, а уже там, на месте, Станислава Филин должна была представить ему свой план по урегулированию ситуации в Мафазиму. Но что значит свой? Она, насколько ему было известно, вела переговоры с ООН, Африканским союзом, Сесилем Макамбо, соседями Мафазиму, Геннадием Левашиным… Задача же Пола была в том, чтобы «Всерадетель» знал своё место, а «Дети саламандры» – его потеряли, подвергнувшись остракизму.

Оливер Уотерс клялся Полу, что не имел никакого отношения к произошедшему в Мафазиму. Клялся и приводил доводы.

– Там всё и так плохо, и делать ещё хуже? Для чего мне, по-твоему, это нужно? – спрашивал Пола американский президент и пронзительно смеялся.

Его смех прорезался сквозь слои противолицемерной обороны Пола и достигал сознания, заставляя ухмыляться. Оливер смеялся, а потом очень натурально выражал сожаление о случившемся, уверяя Блэквелла, что более потрясенного событиями в Мафазиму человека, чем он, вряд ли можно было бы найти во всей Северной Америке.

Уотерс говорил ему, как тот был прав про «Всерадетель». Что это нельзя полностью контролировать, что это нельзя поймать, нельзя купить. Что если бы он знал про террористическую ячейку внутри «Всерадетеля», он бы сам с ней давно разобрался, ведь война с терроризмом всегда была его приоритетом. И как он благодарен Полу за посредничество с президентом России, которая оказалась «таким замечательным человеком». Сам бы познакомился,