Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

– Что с тобой, Пол? Захотел соскочить? Уже поздно, мы пролетели Атлантику, – Лерой улыбнулся.

– Я же вроде попросил тебя нормально ответить, – Пол был серьёзен как никогда, совершенно не принимая лёгких шуток своего собеседника.

Советник глубоко вздохнул. Понял, что в этот раз придётся ответить действительно развернуто и настолько беспристрастно, насколько он бы только мог. По стандартам ООН, которые он так ненавидел.

– Ладно. Если отбросить мои предрассудки, раздражённость, убеждения о сущности зла и даже некоторые обиды… Обратимся к истории, – Макферсон и правда стал лучше разбираться в России, хотя бы потому что почувствовал себя приниженным идиотом в разговоре с Анастасией и решил, что при следующей встрече с ней должен иметь пару-тройку весомых аргументов, дабы заткнуть её. – Россия никогда не воспринималась как западная страна. Так что она здесь, с нами, забыла? Солдаты Наполеона описывали её при своём походе на Москву как далёкое варварское восточное государство. А это было через сто лет после того, как Россия стала империей вполне себе европейского типа по всем канонам. Ещё через сто лет образ «восточности» укрепился из-за русского балета, который с успехом шёл по Европе. Почему? Потому что в постановках были задействованы восточные костюмы. И все между словами «русский» и «восточный» практически поставили знак равно. Потом СССР, друг всех униженных и оскорблённых восточных народов. Что из этого дает нам полагать, что это Запад? Последние тридцать лет истории, где Россия открывала себя заново? Посмотри на карту, Пол. Большая часть этой страны находится вообще в Азии. Хочет стать колонией Китая? Прекрасно. Замечательно! Нам-то с этого что? Они наконец-то перестали себя отрицать и примкнули к своим собратьям по пониманию смысла жизни. Да, возможно, чисто визуально они близки к Западу. Но мы живем в эпоху глобализации, и это поправимо. Через сто лет никто, небось, и не вспомнит, что Россию с Европой объединяет что-то, кроме географии.

Пол долго молчал. Он видел в мимике Лероя некое превосходство, даже – пренебрежение. Тот действительно считал свои выводы сродни гениальности, при этом субъект изучения – ниже своего достоинства. Сам всё себе придумал, сам во всё поверил. И хотел, чтобы Пол тоже стал частью его мировоззрения.

– Ты так во всём этом уверен. А тебе не кажется, что ты специально подбирал свои аргументы, чтобы они подтверждали именно необходимую тебе точку зрения? – Пол сузил глаза.

– Все мы подвержены этому, конечно. Собственной предвзятости, я имею в виду. Но, в конце концов, кто я такой, чтобы отрицать историю? Кто я такой, чтобы её создавать? Может быть, французы были правы, а может быть, всё решилось, когда пала Византия. Ведь если в конечном итоге вся Россия обретёт счастье, какая разница, что мы тут с тобой обсуждаем? – Лерой в непривычной для себя манере начал философствовать.

– Не знал, что тебя так волнует, счастливы ли русские.

– Знаешь, за время моего погружения в тему я понял одно: чем дальше мы находимся друг от друга, тем лучше для всех. Нам не по пути. Всецело желаю обрести России счастье в восточной семье народов. А нам – в западной. Таким образом мы сможем оставаться прекрасными соперниками и врагами, что нам всегда шло. Что, мне кажется, давало нашим отношениям некий… шарм.

– А что, если ты не прав? Что, если смысл не в поиске счастья? Что, если мы все вообще не способны на счастье? – Пол с надеждой посмотрел на Лероя, как будто у него были ответы на все его вопросы.

– Тогда получается, что это самая несчастная планета во Вселенной, – Макферсон отшутился, явно не желая продолжать их разговор.

Лерой не понимал всю серьёзность ситуации и внутреннюю дилемму Пола Блэквелла, который хотел бы найти своё счастье в отделении России от Запада, но почему-то был уверен, что, несмотря на всю враждебность и взаимные укоры, это принесёт ему только одно сплошное несчастье. И пустоту.

Лопасти вертолёта разрезали воздух.

Станислава щурилась, пытаясь вглядываться в небо. Резкий солнечный свет ослеплял её. Встретить его лично у вертолётной площадки была её инициатива. Она считала, что так возвращает ему воображаемый долг. За поддержку во время личного шторма, вызванного атакой в Мафазиму.

Анастасия Амурсанаева же была против и предупреждала так не делать.

– Он может подумать, что это «сближение», – говорила она.

Что у них теперь «особые отношения». Или – чего она боялась больше всего – прощение. Но Станислава сомневалась, что Пол Блэквелл подумает что-то лишнее. Она сомневалась, что он вообще обратит внимание на её жест.

Филин находилась в некотором возбуждённом состоянии, ожидая его появления. Её глаза бегали из стороны в сторону, а губы иногда двигались. Про себя с разными интонациями и акцентами она произносила одни и те же предложения, которые несколько недель формировались в стенах всех внешнеполитических ведомств страны и конкретно в голове Анастасии Амурсанаевой. Станислава знала их вдоль и поперёк, но всё равно повторяла, боясь забыть даже одно слово. Сегодня они, впрочем, должны были говорить не о Мафазиму, но если вдруг он спросит, то Станислава сможет ответить.

Журналистов решили держать на определённом расстоянии от всех событий (сделать это было просто: в конце концов, они находились в загородной резиденции президента России в Завидове – буквально посреди заповедника глубоко в лесу. Впрочем, это и была одна из причин выбора Завидова в качестве места встречи). Минимум фотографий, минимум сообщений. Короткий релиз от их пресс-секретарей про сегодняшнюю встречу. И только в конце трёхдневного визита должна была состояться общая пресс-конференция по итогам российско-канадских переговоров, где и планировалось объявить о начале работы международной группы по Мафазиму.

Пол Блэквелл выходил из вертолёта со смехом. Она всегда считала его позёром, но с каждой подобной сценой её убеждения по этому поводу только усиливались. Он выходил из вертолёта и искал её взглядом. И самодовольно улыбнулся, когда нашёл. Станислава вовсе не хотела быть предсказуемой. Или оправдывать его ожидания.

– Рад вас видеть, – Пол Блэквелл, как всегда, не поздоровался.

Их рукопожатие длилось достаточное количество времени, чтобы Станислава начала чувствовать себя некомфортно. Поэтому она аккуратно дотронулась до его предплечья, приглашая пройти дальше.

– Вы очень остроумны, – сказал Пол, когда они вошли в один из комплексов резиденции в Завидове.

– Простите?

– Отправить встречать меня в аэропорт замминистра иностранных дел, а по совместительству бывшего посла России в Канаде, которого предыдущее правительство вынудило покинуть свой пост, почти объявив персоной нон-грата? Нет слов.

– Ах, это. Я знала, что вам понравится, – она улыбнулась и мельком посмотрела на него. – В свою защиту хочу сказать, что он был там не один. И исключительно по своей инициативе. Буквально в последний момент всё решилось.

– Поощряете креативные идеи, значит?

– Даю пространство для творчества.

– Он не мог замолчать практически всю дорогу.

– Надеюсь, это помогло вам почувствовать себя в своей тарелке.

Станислава слышала, как где-то позади неё Анастасия выдавила из себя смешок. Но поборола желание обернуться, чтобы одним лишь взглядом отчитать за такое школьное поведение.

За ними закрылись двери. В небольшом помещении, выделенном для переговоров, осталось четыре человека: Пол, Станислава, Лерой и Анастасия. Они расположились друг напротив друга за длинным деревянным столом, ставшим визуальной преградой любой непреднамеренной лести.

– И снова не ваш кабинет, – Пол обвёл взглядом всё помещение. – Интересно, когда вы мне его уже покажете?

– Будете приезжать с такой же частотой, уверяю, однажды мы дойдём до него, – Станислава поддержала его несколько игривый настрой.

– Мне кажется, наоборот, с каждым приездом я всё дальше от него. Уже выгнали меня из Москвы. В следующий раз отправите во Владивосток?

– Ну, вам до него ближе.

– То есть насчёт «следующего раза» не спорите?

Станислава усмехнулась.

– Фотографии моего