Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

Ему показалось интересным, что она упомянула про трон. Символ власти. Значило ли это, что она уже в двадцать два знала, что хочет иметь власть, подобную фараону? Что она хочет сесть на трон или, наоборот, стать троном, стать самой властью, где не имело бы никакого значения, кто есть фараон. Ведь она была бы тем, кто его контролирует.

– Помню, – Пол улыбнулся. Он тоже пытался незаметно наблюдать за ней. Платок закрывал часть её лица сбоку, и она казалось куда более недосягаемой, чем была на самом деле. Хранительницей мистического знания. Тайны, которая никогда не будет ему доступна. Тайны, которой он недостоин. – И теперь у вас два имени.

Станислава была словно реликвия этой небольшой церкви: Пол видел в её образе нечто сакральное.

– Как и у вас. Но я вашего второго имени, например, не знаю.

– Томас, – тут же ответил он. Даже слишком быстро. Как если бы он толкал её к себе. Если бы пытался уравнять их в знании, хотя ему и вечно казалось, что она будто бы знает о нём гораздо больше. Ведь Станислава ничего не спрашивает.

– Значит, вы – Фома Неверующий. Это многое объясняет.

Пол усмехнулся и опустил голову. Он понял, что если вдруг сейчас не продолжит беседу, то она резко оборвётся. Станислава ничего у него спрашивать не собирается, думал он, ведь он сам напросился на эту небольшую экскурсию. Вряд ли она хотела прогнать его – Пол сомневался в жестокости её сердца, что, в свою очередь, очень подкупало его. И, наверное, именно поэтому он не хотел, чтобы их разговор оканчивался. Отдаляя как можно дальше причину своего приезда – грубый расчёт и подлый обман.

– Я ходил в христианскую школу, если вам интересно, – Пол смотрел на неё, но она даже не повернулась в его сторону.

Она хотела улыбнуться, но сдержалась. Канадец пытался найти точки соприкосновения так нелепо. Искал не в тех местах, цепляясь за отдалённое и несущественное. Притворяясь тем, кем не являлся. Хотя всё было на поверхности. Он подобрался к их точке соприкосновения ещё в самом начале, неужели Станислава только одна это заметила? Что в своей современной абсолютной власти они оба глубоко несчастны. И одиноки.

– Вера не чужда мне, – он продолжал свой напор.

Станислава посмотрела на него:

– Вера во что?

Она заметила некую грусть в его глазах. И сомнение. Как если бы он хотел соврать, но не мог. Или выбирал, говорить ли правду. Ей и вообще. Ведь в собственном обмане он тоже часто запутывался, уже не понимая, где прожил сам часть своей истории, а где – выдумал. Чувства путались, эмоции видоизменялись, а разум хладнокровно превращал людей в цифры. Как здесь во что-то верить, кроме выгоды лжи?

Вне зависимости от того, хотел он что-то ответить или нет, Пол ничего сказать не успел. К ним подошёл Всеволод, взял Станиславу за руку и отвёл к иконе, которая больше других привлекла его внимание. Он тянул свечу к позолоченному подсвечнику, однако был слишком мал, чтобы достать до него. Станислава собралась взять его на руки, чтобы помочь, но Пол внезапно для неё вмешался.

– Позвольте, – тихо сказал он, едва коснувшись её руки, но этого было достаточно, чтобы заставить её посмотреть на него. И кивнуть в оцепенении. На небольшой миг она что-то заметила в нём. То, что не видела до этого. То, что явно не должна была в нём видеть. То, что её мозг пока не воспринимал в должной мере, оставаясь лишь частью подсознательного. И она изумлялась себе и изумлялась ему.

Пол, увидев взгляд Станиславы, затаил дыхание и не решился ничего больше сказать. Чтобы самому не провалиться в пропасть непонятного положения, на грани которого он явно находился, Блэквелл быстро взял мальчика на руки.

Только сейчас он внимательно присмотрелся к иконе. На ней была изображена Богородица, пронизанная семью стрелами: тремя с одной стороны и четырьмя с другой. Пол не понимал, почему мальчик выбрал такой трагический лик. Мог только догадываться. Связано ли это с тем, что он видит собственную мать в этом образе, находящейся под постоянным ударом? Неужели он – одна из стрел, направленных чуть ли не в самую её душу? Неужели она это поняла и поэтому так на него смотрела? Что скрывалось в её взгляде?

Он смотрел на икону, даже сквозь неё, и думал только о Станиславе, которая давно уже отвернулась от него, и боялся даже краем глаза взглянуть в её сторону.

Всеволод с признаками явного мастерства поджёг фитиль о соседнюю свечу, а потом ловко расплавил воск на другом конце свечи и вставил её в подсвечник. После он посмотрел на Пола, чтобы тот опустил его, но канадец слишком увлёкся своими мыслями, проносящимися сквозь икону, значения которой он не знал. Он очнулся, только когда Станислава положила руку ему на спину. Очень легко и почти незаметно, но её ладонь будто что-то прожгла в нём. Он чувствовал каждую секунду их псевдоблизости, каждый миллиметр её пальцев. Ему очень хотелось выйти на улицу, чтобы избавиться от этого ощущения.

Пол аккуратно поставил мальчика на землю, не сводя со Станиславы взгляда. Она явно это чувствовала, но избегала его настойчивости.

– Семистрельная икона Божьей матери, – сказала она в итоге. – Есть похожая, называется «Умягчение злых сердец». Говорят, помогает закончить вражду.

– Может, мне тоже стоит тогда поставить свечку? – он пытался выдать это за шутку, но из его уст вопрос звучал как мольба.

– Я думала, я вам не враг. Сами говорили.

– Конечно. Разве это возможно, враждовать с вами?

Их вновь сломила подмена интонаций и запутанность чужих мыслей. Он хотел выразить восхищение её дипломатичностью и открытостью – она слышала лишь насмешку над её слабостью. Станислава не показывала свою горечь, чтобы он не наслаждался собственной правотой. А Пол пытался не позволить своим словам нарушить хрупкий баланс их взаимоотношений.

– Простите, – внезапно сказал он. – Я не хотел…

– Думаю, вы хотели, – она посмотрела на него, и Пол заметил в её глазах обиду и оскорбление. Но на что?

Собственные доводы подводили их к непониманию. Они стояли по разные стороны одного моста и не могли ступить на него, потому что не знали, где тот пересекался и из чего сделан на противоположном берегу.

Пол считал всему виной своё непреодолимое желание близости, хотя оно никогда не было ему присуще. Близости именно с ней. И пусть они фактически стояли плечом к плечу, Станислава и Пол были очень далеки друг от друга, и он пытался неестественно быстрым образом сделать так, как ему хотелось. Что могло, конечно, обидеть Станиславу Филин. Особенно если брать в расчёт его бескрайний эгоизм, ведь это было надо в первую очередь именно ему. Или ещё хуже – только ему.

Станислава же разрывалась. Ей было досадно, что она не смогла скрыть свою неуверенность в должной степени. Что по итогу он всё понял и теперь не воспринимает её как равного партнёра. Что он насмехался над ней. И что приехал сюда с чёткой установкой победить её.

Мимолётное чувство, которое несколько мгновений назад завладело ей, испарилось. Она больше не видела в нём ни таинственности, ни доброты, ни понимания. Иллюзорность восприятия пропала. Пол Блэквелл снова стал просто премьер-министром Канады, всего лишь одной фразой, которую она неправильно поняла, разрушив зарождающееся в ней опасное влечение. Но сам от него Пол избавиться не мог. Хотя пока и не признавал.

Всеволод подошёл ещё к двум иконам. Канадец, как и в прошлый раз, помог ему поставить свечки. Все молчали, в том числе и мальчик, который сам был будто в своих мыслях. Через некоторое время они вышли на улицу, и Блэквелл глубоко вдохнул свежий осенний воздух, который помог ему прийти в себя.

Станислава и бегающий вокруг них Всеволод направились