Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

Неужели он наконец-то добрался до всем известной концепции таинственной русской души или снова поддаётся предубеждениям и стереотипам, и нет ни души, ни грусти, и это просто иллюзия? Просто личное проявление характера и чувств, где нельзя судить о всех и сразу.

– Вы говорите так, будто стремитесь спасти их.

Станислава резко повернулась к нему.

– Как я могу спасти того, кто спасения не хочет?

– Думаете, они не хотят?

– Думаю, что только сам народ может себя спасти.

– У вас получается, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Тогда почему вы стремитесь помочь?

– Исторический опыт, – Станислава пожала плечами. – Вот вы, например, думать самим им не даёте. Точнее, как: вам нужно, чтобы они думали определённым образом. Вот они и привыкли считывать настроения. Но это не равно думать или хотеть. Возможно, они вообще ничего не хотят. Уже. Возможно, Сесиль Макамбо – единственный человек, который хочет спасти Мафазиму, а вы со своими контрактами мешаете ему, – она улыбалась, понимая, что Под Блэквелл совсем потерял нить её полусмыслов. – Но он лишь один человек. И ему нужно убедить остальные сорок миллионов граждан Мафазиму, что его желания – желания народа Мафазиму, а не кого-то ещё, ведь практически всё время они выполняли чужие просьбы и приказы. Вот они и не знают, нужна ли им вообще Мафазиму, которая была сформирована колониальными властями в не совсем верных границах. Хоть за шестьдесят лет независимости и привыкли к существующему статус-кво. Или видимости независимости. Теперь их раздирают противоречия: впервые за столько лет Сесиль Макамбо даёт жителям Мафазиму выбор решать самим, что делать с собственной страной. Спасти или уничтожить. И пока они сами не поймут, я им ничем помочь не смогу, – она замолчала, а потом тихо добавила: – Разве что… может, если они узнают, что их ждёт при нежелании спасения, они всё же захотят спастись.

Станислава говорила о далёкой африканской стране, а сама думала о себе. О том, что её независимость будто так и остаётся иллюзорной, помещённой в вымышленные границы предыдущих властей. Чтобы было больше манёвров для создания искусственных конфликтов, а главное – контроля. Ведь её единственное желание – стать главой государства – в конце концов может оказаться не её желанием вовсе. А лишь одним из звеньев цепочки событий, приведшей к этому моменту.

Пол ухмыльнулся и покачал головой. Он не понимал, что его забавляло больше всего: её вера во всесильность добрых намерений или некая наивность. Он чувствовал себя познавшим жизнь и ставшим от этого чёрствым дедом-мудрецом, к которому пришёл ребёнок, полный надежд. И его задача была в том, чтобы разрушить её воздушные замки. Хотя, опять же, зачем разрушать, если можно воспользоваться, достроить?

– Не знал, что заставить человека что-то делать так просто.

– У страха глаза велики. И на самолёте во время сильной турбулентности все начинают верить в Бога. Восприятие, – она ухмыльнулась.

– Но вы ведь тоже додумываете за них. Разве это не колониальная риторика? Не имперскость? – он улыбнулся, намекая на то, что поймал её на лукавстве.

– Никто не идеален. Я лишь наблюдатель. Это у вас там экономические интересы на волоске висят, – Станислава не хотела нападать на него, но не смогла скрыть свои пассивно-агрессивные пассажи. Он вновь раздражал её, потому что пытался вклиниться в её мысли.

– Я ведь такой же наблюдатель. Почему вы постоянно сомневаетесь в моей независимости? – он спросил доброжелательно, хотя ситуация Пола и не очень радовала. – Всё время говорите «ваши интересы». Но моих интересов там нет. Канадских интересов там нет. Я лишь выполняю просьбу. Своего союзника и друга.

– И вам не надоело? Решать чужие проблемы, а не свои?

– Сомневаетесь в моём патриотизме?

Она вскинула брови вверх, поджала губы, но не ответила. Станислава отвернулась от него, вглядываясь в водную гладь.

– Я вообще-то живу ради Канады, – сказал он ей, пытаясь вновь что-то доказать, хотя и не надо было стараться.

– Да? А я ради России умираю.

Станислава не повернулась к нему и почему-то усмехнулась. Пол сидел в полном недоумении, потеряв дар речи. Теперь он окончательно в ней запутался. Особенно – в её жертвенности. Получается, что все эти сравнения со страной были не развлечением, а лишь преддверием того, что перед ним политический камикадзе.

Блэквеллу казалось, что его где-то обманывают, что всё это не может быть правдой и что она просто шутит. И теперь, как она втайне желала спасти жителей Мафазиму, он очень хотел спасти её – похоже – от себя.

Сама Станислава наблюдала за Всеволодом, краем глаза поглядывая на сидевшего в замешательстве Пола Блэквелла, и думала лишь об одном: неужели она гораздо лучшая актриса, чем сама себе представляла? Да и играла ли она вообще?

Олег ждал свою сестру у неё в кабинете.

Станислава давно перестала злиться на необъявленные появления главы СВР почти в каждом помещении, где она хотела побыть в одиночестве и подумать, поэтому даже бровью не повела. Точнее, она каждый раз пыталась скрыть на своём лице недоумение и раздражение. Особенно когда ей нужна была тишина.

– Когда ты приехал? – только и спросила Станислава.

– Час назад, – ответил он. – Гуляла?

В его тоне были и насмешка, и удивление, и явное знание о том, с кем была эта прогулка.

– Да.

– Надеюсь, что ты теперь не думаешь, что он тебе кто-то ближе, чем просто глава почти соседнего государства?

Станислава удивлённо посмотрела на него и нахмурила брови.

– Откуда такие выводы?

– Я вижу твоё лицо.

Некоторое время в воздухе повисла тишина: Станислава решала, отвечать на его колкость или нет. И вообще, как на всё это реагировать, учитывая, что всего лишь на мгновение она действительно подумала о странном сближении. Получилось, что Олег не так далёк от правды.

– Как дела в Мафазиму? – Станислава решила перевести тему.

– Всё нормально. Гена передаёт привет и сообщает, что его люди уже занимаются обучением армии Мафазиму на случай бунта «Всерадетеля». Ну и пытаются что-то сделать с самим «Всерадетелем». Пока безуспешно, – быстро отчитался он и сразу же вернулся к своей главной теме. – Как всё прошло с Блэквеллом?

– Он поверил мне. Точнее – в мою загадочность и непредсказуемость. И запутанность. Как ты и хотел.

– Что ты сказала ему? – Олег наклонил голову набок.

– То, что я думала, когда училась в университете. Или даже раньше, не помню. Знаешь, когда ты ещё не напоминал мне, что мир циничен и жесток.

Станислава не смотрела на него. Она раскладывала бумаги, которые Анастасия вручила ей по возвращении, как выразился Олег Илларионов, с «прогулки». То, что они с Лероем наработали за время отсутствия двух глав государств.

Филин не до конца понимала, где врала Полу Блэквеллу, а где говорила правду. В последнее время убеждения ускользали от неё всё чаще, принимая форму неких античных божеств или мифических существ, меняясь в зависимости от запросов общества. И чтобы призвать их обратно, приходилось приносить что-то в жертву. Но чем ей нужно пожертвовать, чтобы её личные убеждения всегда оставались с ней в разговорах с канадским премьер-министром? Свою честь? Свою душу? Его душу? Ответ ускользал от неё так же стремительно и бесследно. И единственное, что помогало удерживать связь с землёй под ногами, – это чувство долга и сила воли.

– Я тебе продолжаю это напоминать, а ты продолжаешь со мной спорить, – Олег в глубине души любил эти споры. Ему даже нравились мысли Станиславы. Они спасали его от падения в циничную яму собственного мировосприятия.

– Да, но… Я вижу, но не хочу верить. А тогда я и не видела. В общем, ты понял, – Станислава нахмурилась, явно не желая продолжать эту тему. – Ты хотел что-то, что нельзя было обсудить по телефону?

– Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

Станислава выпрямилась и серьёзно посмотрела на него. Она была оскорблена, её обуяла даже некая обида на Олега. Что