Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

– И, по-твоему, всё отлично? – Лерой был вне себя и вне сегодняшнего понимания действительности.

Он грозно смотрел на Пола и тяжело дышал, если бы только что пробежал марафон. Его глаза бешено сверкали, почти как у мифического страшного зверя, которым в своё время пугали детей перед сном.

– Она определённо хороший выбор, – спокойно ответил Пол, вглядываясь в изображение. – И приятный для глаз.

Макферсон закатил глаза и поставил руки в боки.

– Что за хрень, Пол? Что с тобой происходит?

– Мы изначально планировали дистанцироваться.

– Это не дистанцирование, это – захват территории! А что дальше – ей дадут Нобелевскую премию мира? Назовут «Человеком года»?

Пол внимательно наблюдал, как глаза его советника бегают из стороны в сторону, как он находится на грани некой истерики и готовится упасть в пропасть гнева и паники.

– Ты воспринимаешь всё слишком близко к сердцу, – Пол улыбнулся. Он с изумлением обнаруживал, что его абсолютно не задевала данная ситуация. Одно сплошное удивление собственному спящему тщеславию.

– Если бы не ты, ничего этого вообще бы не было: ни переговоров, ни Руанды! – Лерой продолжал сокрушаться и возмущаться.

– Да, но об этом знают сколько? Пять человек? Для мира она – герой этой пьесы.

– Нет, Пол, для мира мы вообще-то совершаем благородное дело. Канада – равноправный участник процесса. Если они и хотели кого-то поместить, то могли бы, не знаю, Макамбо или правительство Руанды. Почему она? – Лерой грозно тыкнул пальцем в лицо Станиславы на обложке.

Пол пожал плечами. Никакие аргументы не вразумят его советника. Он был ослеплён своей предвзятостью, своим непониманием. Но завтра это всё уже будет неважно. Завтра они уже окажутся в Руанде, где у них будет ровно три дня, чтобы остановить военный конфликт. Или хотя бы его замедлить. И какая тогда разница, кого поместили на обложку Time? В конце концов, у него такая уже была. И не одна.

– По обложке может показаться, что они льстят ей. Но ты почитай статью. Проходятся знатно, – сказал Блэквелл, пытаясь внушить Лерою, что ситуация под полным контролем.

– Да большая часть людей этот журнал вообще не открывает! Какая, в жопу, статья, Пол? Сейчас все решат, что они нас нагнули! И потом эта Анастасия с самодовольной улыбкой будет тыкать мне в лицо этот журнальчик, а я буду делать вид, что мне всё равно, – Макферсон кипел.

– А сейчас можешь сделать вид? – тихо спросил Пол.

– Что?

– Что? – премьер-министр сделал невинное выражение лица и повернул голову набок.

Его грубость и резкость были продиктованы усталостью от вражды и ненависти. Почему обязательно нужен антигерой, которого необходимо победить? Почему существование вечного врага – единственный путь к прогрессу? Лерой Макферсон верил в концепцию «вопреки», Пол Блэквелл хотел концепцию «благодаря». Две несовместимые системы. Отсутствие выбора. У них демократия, а он не в состоянии услышать глас народа и свой собственный.

Макферсон всматривался в его лицо, потом перевёл взгляд на обложку и снова на премьер-министра. Он начал быстро водить указательным пальцем с журнала и обратно на своего собеседника, тихо посмеиваясь.

– Не может быть! – смех Лероя становился чем-то страшным, совмещая дерзкую усмешку и безграничное отчаяние. – Пол, она тебе нравится, да?

Блэквелл молчал, но угрожающе смотрел на Лероя. Он не понимал корни своего напряжения и желания самозащиты. Готовность обороняться от угроз советника приводила к единственной мысли: подозрения были не беспочвенны. Но правда пока была слишком страшна, страшнее каких-либо идиотских вопросов и подколов Лероя. Страшнее коридоров власти и решения конфликта в Мафазиму.

– Новости, если ты не заметил, в наше время быстро забываются. Пару месяцев, и об этом всём никто ничего не вспомнит. Начнётся другой кризис, потому что у нас век такой. Кризисный, – Пол отстранялся.

– Кризисы регулируются. И она, – советник в очередной раз ткнул пальцем в журнал. – Она может стать регулировщиком.

– Лерой, ты так говоришь, будто мы с тобой вчера зашли на этот весёлый проспект и не можем разобраться, как работает светофор. Успокойся, – достаточно жёстко сказал Пол.

Тот глубоко вдохнул и разочарованно выдохнул, сев напротив премьер-министра. Хладнокровие Блэквелла в некоторой степени восхищало его – он не был на него способен в такие моменты, как сейчас. Собственное понимание справедливости делало голову советника слишком горячей и тяжёлой. Воспринимать всё вокруг себя как игру, – не это ли высшая степень политического искусства?

– Ну, хорошо, решаем мы проблему с Мафазиму. За мировое соглашение со «Всерадетелем» Филин продавливает Макамбо, и он разрешает американским компаниям работать дальше, возможно, с перезаключением договоров. Китайцы в ауте, конечно, Москва с ними разговаривала, но это бизнес, и ничего больше. Два раза подумают теперь, прежде чем вести с Россией дела, да?

– С Пекином разберётся Уотерс. Не лезь туда, пожалуйста. Наша забота – Россия, а о чём там между собой коммунисты с капиталистами договорятся, тебя волновать не должно сейчас, – Пол на мгновение закрыл глаза.

– Ладно, – советник продолжил. – Я к чему. Решаем мы все эти вопросы, все счастливы. Дальше что? Снимаем все санкции? Возвращаем Москву обратно в райский сад? Целуем Филин в лобик?

– Целовать ты будешь? – Блэквелл ухмыльнулся, а Лерой закатил глаза. – Постепенно отделяем от Китая, разрушаем авторитет среди униженных и оскорблённых: смотрите, Россия не примкнула к борьбе, а вернулась к властелину, как только стало возможно, – Пол пожал плечами.

– Звучит как сказка о потерянном времени.

– Она пытается делать вид, что она другая. Она и другая, – Пол замолк на секунду, в его мыслях, словно вспышка, возникло её лицо. – Но люди вокруг неё такие же идиоты. Увидят рыбку – побегут. Как только поймут, что Уотерс снял сорок несчастных санкций не в качестве жеста доброй воли и одноразово, а действительно сделал пару шагов навстречу, то всё. Продавят её до конца. У неё не хватит стойкости надавить на окружение. И снова начнётся эта погоня за золотыми миланскими слитками. Вот тебе и игла, – премьер развёл руками. – Оливер думает, что это сработает, по крайней мере. Снимать санкции дальше будем, конечно, исходя из обстановки. Но он хочет в случае успешных переговоров снять ещё пакет и европейцев прогнуть.

– А ты что думаешь?

– Я не знаю. Я не специалист по России. Неважно. Риски минимальны. Не получится – наложим обратно все ограничения, проблем-то, – Пол улыбнулся.

Проблемы были. Правда, его личные. Он искренне не верил в план Оливера Уотерса, считал его устаревшим и абсолютно нереализуемым. Но Блэквелл молчал. Он хотел провала, хотел быть обведённым вокруг пальца, хотел увидеть ошибку Оливера. Ему было интересно обжечься и обмануться. Чтобы Станислава Филин в итоге утопила его в собственных предубеждениях и предрассудках.

Дело было только в ней и её способностях. Полу было абсолютно плевать, чем закончится саммит в Руанде, выиграют ли в итоге американские компании, сколько денег потеряет или обретёт Уотерс, что случится с Россией и что случится с Мафазиму. Ему было интересно только то, что будет делать она лично. Тактика, слова, возможности, способности.

Но сколько в ней было именно её, сколько шагов сделает лично она? Что вложили в этот образ Олег Илларионов, Георгий Чернов и Анастасия Амурсанаева? Что он в ней видит, кого конкретно? Сколько в ней лжи? Сумел ли он растопить лёд, открыть оболочку и изучить её душу, чтобы разглядеть неминуемую пустоту?

Лерой должен был верить, что проблем нет, ведь тогда рано или поздно Пол Блэквелл бы тоже в это поверил. И его политическое самоубийство в холмах Руанды превратилось бы в политические воскрешение. Избавление. От неё и своей волевой импотентности. Ведь тогда героем спасения мира от неё и России стал бы именно Пол, что позволило бы не думать о смысле этого действия. Чествование победителей всегда сбивало с толку самих победителей.

Но его знакомство со Станиславой Филин уже сбивало и с курса, и с ног, роняя самооценку ниже некуда. Чем дальше в лес переговоров они уходили, тем сложнее ему было совладать с собой и следовать плану Оливера Уотерса. Он многого не говорил про неё американскому президенту.