Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

Потому что так он чувствовал себя избранным, почти частью ближнего круга. Потому что он хотел что-то доказать ей: например, что ему можно доверять, хотя как бы она проверила его способность хранить тайны? На самом деле он жаждал, чтобы она видела в нём надёжность и опору. Как в мужчине. Это было страшно признавать самому себе, поэтому Пол избегал подобных мыслей.

Обложка Time, Нобелевская премия, мировое признание, всенародная любовь – он бы отдал ей всё, чего сам так страстно желал, лишь бы она ещё раз посмотрела на него так, как в той церкви. Лишь бы разглядела в нём мужественность за занавесом хитроумного политического деятеля.

Как так получалось, что Пол Блэквелл всегда страстно желал именно самые недоступные вещи на планете?

Станислава смотрела на Кигали из окна своего номера. Она пыталась успокоиться, чувствуя груз ответственности, лежащий на её плечах. Ощущала, как ей всё сложнее держать этот груз и как он медленно сползает ниже, становясь народным бременем.

Люди ходили по улицам, редко проезжали машины. Ей сложно было поверить, что пару десятков лет назад эта небольшая страна была кровавой баней. Но если народ Руанды смог это пережить, значит, сможет и народ Мафазиму? Или это просто значит, что любое, даже самое ужасное, действие можно исправить? Или это значит, что история исчезает быстрее, чем все думали, и что память более обесцененный товар, чем все представляли?

Перед собственным отъездом она, долго боровшись с собой, решила набрать номер своего предшественника. Как того желал её брат и, скорее всего, человек на том конце провода.

Георгий Чернов был, как всегда, уверен и очень спокоен. Станислава не знала, приходит ли это с опытом или всё-таки корни такой безмятежности лежат в биологии. Сама она не обладала такими качествами. Но пока или совсем? Только вечно опаздывающее и ускользающее время смогло бы ответить на этот вопрос.

Каждый раз она всё больше подмечала схожесть характеров своего брата и бывшего президента. Подражал ли Олег поведению собственного кумира или это просто совпадение? Его восхищение Черновым в некоторой степени пугало Филин, и она не могла понять причину. Иногда казалось, что Георгий ближе Олегу, чем собственный отец. Что до Чернова, Станислава всегда вопрошала: была ли это всего лишь изощрённая игра в «отеческое дружелюбие» одного из величайших политических деятелей России? И сколько таких последователей в его окружении? И не хочет ли он, чтобы она была одной из них, членом его ближнего круга, приёмной семьи политической элиты?

Прелюдия длилась недолго: несколько минут в качестве вежливости они поинтересовались личными делами друг друга, самочувствием и погодой, а потом Чернов задал наиболее волнующий его вопрос:

– Значит, летите в Руанду?

Повисло молчание.

У Чернова была привычка утверждать что-то в форме вопроса. Так он давал своему собеседнику иллюзию выбора. Мнимое чувство контроля и уверенности. Как если бы он не был до конца осведомлён, что происходит. Если бы хотел, чтобы человек сам рассказал ему. Сверял версии.

Станислава ничего не ответила. Впрочем, если бы она что-то сказала, он бы даже разочаровался.

– Геннадий Николаевич тоже там будет, – продолжил Чернов. – Он очень хочет встретиться с вами лично. Я бы посоветовал прислушаться к его замечаниям и идеям, он человек опытный, плохого точно не скажет.

Брови Филин на мгновение взметнулись вверх. Она не ожидала упоминания Левашина так скоро, неужели всё настолько плохо? Он ей совсем не доверяет или просто нетерпелив? Почему маленькая африканская страна стала проблемой для столь большого количества людей?

– Георгий, после выборов вы сказали мне, что отходите от дел и не собираетесь более заниматься политическими вопросами. Но вам звонит господин Левашин, докладывает о своих планах. Вам отчитывается Олег о моих действиях и шагах. Почему у меня такое ощущение, будто вы мне солгали?

– Я отошёл от дел, – он сделал небольшую паузу. – С Геннадием Николаевичем мы старые друзья. С вашим братом, как вы сами знаете, у нас тоже достаточно тёплые, дружеские отношения. Они звонят мне по собственной инициативе. И я сказал, что вы тоже можете обращаться ко мне в любой момент, если вам понадобится мой совет. Разве вы не для этого позвонили? – ей показалось, что он в этот момент улыбается, хотя проверить и не могла.

Станислава мысленно ругала себя за излишнюю эмоциональность. Она точно знала все его ответы на подобные замечания. У него на всё есть аргументированная причина. Его сложно переспорить. В конце концов, по сравнению с ним в политической жизни она лишь ребёнок.

– Конечно, – её жизнь превращается в сплошное притворство. – Но не по Мафазиму. Я боюсь, что в Кремле меня не видят президентом в достаточной степени. Лишь как временную фигуру.

Может, если она покажет ему свою уязвимость, то он сам отступит. Может, всё, что ему нужно, – это признание собственного авторитета. Но она не хотела говорить ему, что его тень преследует её повсюду, куда бы она ни пошла. Что она сражается с ней и каждый раз проигрывает, потому что люди вокруг зачем-то пытаются уберечь её от больших потрясений. Что ей кажется, будто у брата власти больше, чем у неё, будто это он – наследник империи, а не она. И народ выбрал её лишь из-за теней у неё за спиной. Из-за теней, в чьей власти никто сомневаться не смеет.

– Президент всегда временная фигура. Но время – понятие относительное, – его метафоры смешили и пугали одновременно. – Когда вы дойдёте до моих годов опыта президентства, вы взглянете на ситуацию по-другому.

– Я не хочу быть лидером столько, сколько были вы, – тут же отрезала она.

– Иногда это не вопрос вашего желания, Станислава. Вас выбрал народ России, разве вы можете с этим спорить? Разве вы можете отказать народу, если тот в вас нуждается?

– Но вы же отказали, – его же оружием Филин пыталась отразить атаку. Даже в такой простой беседе она чувствовала себя под ударом.

В конце концов, это он досрочно сложил с себя полномочия и ушёл в отставку. И мотивов такого решения она до сих пор не поняла. А Олег никогда ничего ей не говорил. Возможно, он и сам не знал.

– Моё время прошло. Это тоже важно – понимать, когда надо уйти, – спокойно ответил он, хотя она и не верила, что Чернов принял этот факт. – Я уже не молод, я знаю, что, возможно, не доживу даже до конца вашего первого срока. Я лишь хочу, чтобы у нашей с вами страны было счастливое будущее.

– А почему вы думаете, что после вас его не будет? – Филин поражало его высокомерие. Хотя, возможно, это лишь издержки власти, и через какое-то время она сама станет такой.

– Я такого не говорил. Но у работы на благо страны нет пенсионного возраста, понимаете? Я не угроза вашей власти, я лишь пытаюсь помочь вам обеспечить счастливое будущее страны, которого мы все желаем, – с этим было сложно спорить, и Станислава не собиралась вступать с ним в полемику, чтобы Чернов вновь продемонстрировал своё безграничное превосходство над ней.

– В таком случае почему вас так беспокоит Мафазиму?

– Проблема Мафазиму больше, чем кажется на первый взгляд. Думаю, вы понимаете. Одна Мафазиму стоит дороже всего Запада. Блэквелл и Уотерс будут пытаться толкнуть вас на предательство, на сделку с двойным дном. Не позволяйте себя обмануть.

– Я не обмениваю Родину на сомнительные ценности. В отличие от… – она хотела сказать «ваших знакомых», но сдержалась. – В отличие от некоторых.

Георгий Чернов усмехнулся. Она не поняла: ему была смешна она или её высказывание. Или это было признание её правоты?

– Всё-таки я передал страну в хорошие руки, Станислава. Я чувствую, что вы, как и я, ради России готовы положить на алтарь свою жизнь.

– Разве жертвенность – это всегда