Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

никто не умаляет твои заслуги, я сама восхищаюсь твоими достижениями. Честно… Но посмотри правде в глаза: Россия вложила в тебя огромное количество денег, и сейчас ты просто отдаёшь ей долг. Ведь где бы ты был тогда, правда? Не стоит терять лояльность госаппарата, тебе не идёт, – Станислава была тверда как камень, хотя внутри неё всё бурлило.

Левашин явно не ожидал увидеть в ней жёсткость, и это удивление застыло на его лице на несколько мгновений. Возможно, за эти секунды ему пришлось пересмотреть всё своё впечатление от знакомства с ней и сделать иные выводы. Но потом Станислава увидела, как он медленно закипает, как в нём бурлит негодование. Она явно нашла самую болезненную точку, на которую к тому же и правильно надавала. Неужели признание очевидного «я сделал себя не совсем сам» было для него так чувствительно?

– Стася, вот ты вроде красивая баба, скажи мне, зачем ты сюда полезла? Зачем тебе всё это? Тебе мало было губернаторского кресла? Нашла бы себе хорошего мужика и сидела бы с ним, Тюмень развивала. Ты мне очень нравишься, но не лезь, пожалуйста, на рожон, если не хочешь, чтобы я принял меры, – гнев и ярость лезли из него, как огонь из печи, желчь стекала, как лава. Извержение вулкана.

– Ты угрожаешь мне, Гена? Мне, президенту Российской Федерации? – Станиславу почему-то это всё очень рассмешило, или это было лишь предохранительным механизмом, истерикой. Она пыталась убедить себя, что Геннадий Левашин лишь казался страшным человеком, но не был им.

– Да ты президент без году неделя, а я здесь, в Африке, сижу уже десять лет, Станислава! Десять! И все меня здесь знают! Тебя вообще никто не знает, не уважает. Иди выйди без меня на улицу, давай! Покажи, какая ты умная и сильная женщина, обнажи свои мечи власти. Если бы не я, не было такого влияния у России в Африке и не будет, если будешь пытаться вставлять мне палки в колёса и управлять. В один момент всё разрушу, всё до последнего кирпичика, ты даже не представляешь, что я могу сделать. Я сам решу все вопросы здесь, а ты можешь и дальше развлекать канадского премьер-министра своими анекдотами про жизнь, – с каждым предложением его тон повышался, и в конце он даже отвернулся от неё, чтобы перевести дух.

Его столь резкая реакция всё же застала её врасплох. Взбудоражила и обеспокоила. Переход на некий ор немного пугал, она не любила конфликты на повышенных тонах, особенно с мужчинами вдвое крупнее неё. Филин сжала правую руку в кулак и попыталась успокоиться. Скрывать страх ей всегда хорошо удавалось.

– Ты очень милый человек, Гена. Так и пахнет профессионализмом, – разговаривать с его спиной оказалось гораздо проще, и она смогла взять себя в руки.

Левашин долго молчал и тяжело дышал. Она бы хотела залезть ему в голову, чтобы узнать, насколько теперь он держит на неё зло. Ей даже стало несколько стыдно, что она начала эту полемику, провокацию, но решила молчать до последнего. Не хватало ещё, чтобы он считал её мягкой дурой.

Он развернулся, сделал шаг в её сторону, а потом ткнул указательным пальцем в направлении её лица, но тут же опустил. В этот момент первая её мысль была шагнуть назад, подальше – ей действительно было не по себе, – но она лишь ещё больше сжала кулак и грозно (как могла) посмотрела на него. Страх не должен управлять ей, думала она. Иначе слова Левашина окажутся правдой, и её власть хрупка. Ведь она не в состоянии управлять собой, не говоря о государстве.

– Прости, Стася, но я бываю резким, да. Я вообще человек вспыльчивый, – в итоге сказал Гена, несколько успокоившись. Оправдывался. – Особенно когда речь заходит о деле всей моей жизни. Здесь ты-то должна понять меня. Впрочем… Не недооценивай меня. Я сделаю всё в лучшем виде, а ты… отвлеки внимание. Я думаю, что с этим ты прекрасно справишься. Я бы отвлёкся.

Левашин долго смотрел на неё, его взгляд блуждал по ней в поисках потаённого клада, но, похоже, он так и не смог найти его, поэтому начал рассматривать стену. Станислава посчитала, что внешне она была в его вкусе, поэтому он уже не в первый раз позволяет себе подобные замечания. Она промолчала.

Удивительно, как он так быстро успокоился и как внезапно стал конструктивным собеседником. Неужели его просто было необходимо поставить на место или такое состояние мимолётно, и уже через пару часов он будет собой? Или сейчас и есть он, а тот образ на переговорах настолько стал ему близок, что уже невозможно отделить правду от лжи, ложь от правды, просто человека от власти?

Она заметила некую грусть в его глазах. Геннадий Левашин на самом деле был несколько похож на неё: заложник системы, своей мечты и амбиций. Кем он хотел стать в детстве? Вряд ли главой непонятной организации, держащей в страхе африканские ОПГ. Но все оказались там, где оказались, и надо было как-то с этим жить. Он одинаково отдал свою страсть и энергию как чужому континенту, так и своей стране. Придумал себе образ, а потом стал образом. И где эти настоящие личности? Фактически на алтарь страны они со Станиславой положили равноценные подарки – жизнь. Оценит ли в конце концов кто-то их заслуги или всех героев своего времени похоронят в братской, но безымянной могиле?

– Буду держать тебя в курсе новостей, – он коротко кивнул ей и развернулся. – Ещё увидимся.

– Пока, Гена, – спокойно сказала она.

Только когда дверь за ним закрылась, она разжала кулак, который будто был тем самым предохранителем от страха, и поднесла к лицу свою руку. На ладони виднелись чёткие следы от ногтей, а сама она никак не могла перестать дрожать.

Пол вышел из зала конференц-центра Кигали, где только что завершилась первая фаза их переговоров. Они были длительны, утомительны и пока что зашли в тупик. Впрочем, Блэквелл и не ожидал иного исхода. Длительное безумие – вот их судьба. И хорошо бы Оливеру Уотерсу хватило терпения.

Ни одна из сторон не хотела идти на попятную, обвиняя другую в подстрекательстве и всевозможных преступлениях против человечности. «Всерадетель» хотел мало того что полную амнистию, так ещё и возможность участвовать в выборах под контролем международных наблюдателей. Представители Макамбо были с этим категорически не согласны, в особенности – первым пунктом. Они продолжали уверять, что «Всерадетель» повинен в смерти тысяч граждан Мафазиму и называли его «террористической организацией».

Канадский премьер-министр считал обе стороны несколько идиотами. Бьющимися за эту непонятную страну столь рьяно, будто она была огранённым алмазом, хотя все понимали, что в итоге подпишут то, что скажут. Неужели они верят, что им позволят быть услышанными? Позволят что-то решить, иметь последнее слово? Бесполезная демагогия томила. Он часто смотрел на часы и часто смотрел на неё.

Станислава Филин вновь удивляла его. Она неожиданно для него много знала о добыче полезных ископаемых в целом, он мог бы и догадаться, почему, но мало того, что плохо разбирался в экономической географии России и был не очень сведущ в делах Тюменской области, так ему ещё и стало стыдно узнавать что-то дополнительно о ней после того разговора в Завидове – поэтому эти переговоры она вела по-другому. Живее, жёстче, легче, опаснее. Для него. Затыкала фактами рот «Всерадетелю» и ему лично. Правительство Макамбо явно бы потонуло без неё. Особенно без её экономических моделей. Легитимизировала новую власть одним лишь своим присутствием. Адвокат дьявола или адвокат совести?

Единственное, о чём удалось договориться, это создание национальной компании Мафазиму по добыче ископаемых, где основная доля принадлежала бы государству. Эту идею предложила Станислава Филин, и Пол даже удивился, что до сегодняшнего дня никто ничего не сделал в данном направлении. Кому достанутся остальные доли – оставалось нерешённым. По крайней мере, на бумаге и в том зале.

Изумление перерастало в восхищение. Хотелось