Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

машине. Даже вздрогнул. Возможно, от страха. Российская советница каждый раз заставляла его чувствовать себя некомфортно. Но, в конце концов, это и была её задача.

Она не посмотрела на него: читала журнал, который крепко держала в своих руках.

– А вы что здесь делаете? – раздражённо спросил он.

– Вообще-то, Лерой, вы в российском кортеже. Поэтому вопрос скорее в том, что тут делаете вы.

– Вы прекрасно знаете, почему я здесь. Потому что она там, – его лицо искривилось. Он явно был гораздо больше раздражён этим фактом, чем встречей с Анастасией.

– Вы так говорите, как будто это я придумала, – её это всё забавляло. Она даже усмехнулась. Его эмоциональная несдержанность заставляла её чувствовать себя вполне хладнокровным человеком, который и не знает, что такое острая реакция.

– Вам смешно?

– А что надо делать, плакать? – она посмотрела на него, а потом показала обложку журнала Time, который читала всё это время. – Хотя, может, вам и надо.

Лерой закатил глаза, увидев, что она ему демонстрирует. Выводить из себя Анастасия Амурсанаева отлично умела, этого ей явно было не занимать. Но тут есть и его вина.

– Дешёвый ход. Ждал от вас большего, – спокойно сказал он.

– Статья плохая, сами знаете. Ничего не поменялось.

– Вот тут вы ошибаетесь. Всё уже начало меняться. А после Руанды… – он покачал головой, но не договорил. Лерой прекрасно понимал, чем – а точнее кем – становилась Станислава Филин для африканских и не только стран. Вестником надежды на мир и спокойствие. Пол Блэквелл проигрывал ей в этом. Уже пару месяцев как. Хотя, может, и всю жизнь. Статусность в их профессии очень важна. Как бы её не растерять?

– Переживаете? – она над ним издевалась.

Лерой проигнорировал её сарказм. Хоть он и знал того, чего, как думал, не знала Анастасия. Макферсон никак не мог отпустить мысль, что Пол Блэквелл гораздо больше притворяется в своей попытке обкрутить Станиславу Филин вокруг пальца, чем это кажется на первый взгляд. Что он становится слишком заинтересованной стороной. И что, несмотря на планы Оливера Уотерса, канадский премьер-министр может предать их.

– Я думал, у нас с вами уговор.

– Уговора не было. У нас просто сошлись взгляды.

– Удивительно, правда?

– Ничего удивительного. Мы на самом деле с вами очень похожи. Инструменты в чьих-то руках. Чужие просьбы, чужие цели. Огромные просторы, вечные холода, постоянный поиск себя… Вот и встретились два одиночества, – она пожала плечами.

– Вы о странах? Или о людях?

– Это уже вам решать, – Анастасия улыбнулась. – Как вам переговоры по Мафазиму?

– Думаю, что шанс есть.

– У Мафазиму?

– У вас. У Мафазиму его никогда не было.

– Шанс на что же? – на самом деле она знала ответ. Но он был настолько уверен в своём моральном превосходстве, что она не смогла упустить такую возможность поиздеваться над ним.

– На искупление. Ну, знаете, за всё, – Лерой был вполне серьёзен.

Она еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

– Так просто? Прямо за всё? Очень щедро, – её ироничный скептицизм заставил его поджать губы. Почему он вечно пытается ей что-то доказать? Почему она постоянно смеётся над ним, над его очевидной правотой?

– Не суди, да и не судимым будешь. Мы все здесь не без греха. Мы даём вам право на прощение, на возвращение. Вам выбирать, воспользоваться ли им.

– А как же ваши обещания? Ваши союзнические обязательства?

– Лишь некоторые государства мира не пешки, Анастасия. А пешки правила не диктуют.

– Пешка может стать королевой. Насколько мне известно, – в её голосе чувствовалась лёгкая издёвка, которая с каждым его новым утверждением становилась всё тяжелее.

– Конечно, если дойдёт до конца шахматной доски. Но кто же ей это даст?

– Смешно, что у вас есть – как бы это сказать – убеждение, что Канада – не пешка, – она издала тихий смешок и повела бровью.

– А мы разве говорили о Канаде? – он наконец-то улыбнулся. Она сделала это в ответ. Пусть думает, что умнее её. – Вы знаете, я много читал про Россию. После того разговора.

Ей было лестно, что её слова заставили его заняться самообразованием. Чувствовать себя полным идиотом никому не нравилось. Да ещё и в глазах соперника, если не врага. Возможно, не всё потеряно для государственных связей.

– Да? – она несколько воодушевилась. – И что вы думаете?

– О вашей истории?

– О том, о чём вы читали.

– Я считаю, что ваше место не на Западе. Ваше место и не на Востоке. Я считаю, что вы должны быть изолированы как можно дольше и как можно дальше от истории и мира.

Желчь стекала, как потоки ливня по водосточным трубам. Анастасия знала, что он не лжёт, чтобы задеть её, – это его искреннее мнение, продиктованное убеждениями, заблуждениями и определённого рода контентом, потребляемым в неконтролируемых количествах. Её такое не оскорбляло. В конце концов, столь яркие высказывания – ещё один из показателей глубокой заинтересованности.

– Вы все так говорите, а потом каждый раз «стоите» под стенами Москвы, требуя вынести вам ключи. И вместо этого вам надирают задницу, – улыбка, похоже, сегодня не покинет её губ.

– Завоевание лишь азарт, не более. Инструменты и ещё раз инструменты. Что же до вашей истории, так это просто палата психиатрической больницы.

– А история Канады в таком случае – это что, концлагерь?

– Вы думаете, что выглядите остроумной, говоря нечто такое. Поверьте, это не так.

Впрочем, тут он лукавил. В отличие от Лероя, Анастасия явно глубоко изучила историю страны-соперницы и про Канаду знала достаточно. Макферсон искренне не мог понять, когда она всё это прочитала и как её подкованность отразится на общем течении их диалога, но одно он знал точно: Амурсанаева прекрасно отдавала себя отчёт в том, что и зачем она говорит. И чётко знала, что он понял её отсылку к законам об отношениях с коренными народами Канады, в частности закону об индейцах. И дебатах вокруг его наследия, которые сейчас происходили в стране.

Поэтому в его глазах Анастасия, конечно, была остроумна. В своём своеобразном стиле. Но сказать ей об этом – признать своё поражение. Разве он мог такое позволить?

– Вы такой напряжённый. Расслабьтесь! Наслаждайтесь погодой, солнцем. Почитайте журнал, в конце концов, – она протянула ему Time, который он зачем-то резко выдернул из её рук.

Лерой открыл его на развороте. Он в очередной раз вглядывался в фотографию Станиславы Филин, пытаясь понять, почему она так всем им нравится. Много внимания, постоянные упоминания, некая очарованность неизвестным – это он понимал. Но восхищение, предрасположенность, признание? Она же толком ничего не сделала.

Его мир сходил с ума. А сам он летел в пропасть.

– У Мафазиму, говорите, нет шансов? Пешки. Шахматы. Ваши предки гордились бы вами. Из колонизируемого в колонизатора за пятнадцать секунд. Это в вас говорит кровь отца? Или думаете, что, выиграв в соревновании самого циничного и отбитого представителя этих переговоров, вы и правда станете колонизатором?

– Моя страна хотя бы не пытается построить новую колониальную империю.

– Конечно, а как? Вы были доминионом, и остались им. Правда, чьим? – она улыбнулась ему, а потом наклонилась ближе и заговорила шёпотом: – Скажу по секрету: приём заявок в наше царство всегда открыт.

– Язык у вас и правда без костей, – Лерой ухмыльнулся.

Прощупывание почвы, манипуляция, не имеющие смысл разговоры. Она вкидывала слова словно дрова в огонь. Конечно, чтобы поджечь его, чтобы найти точку раздражения. Но Лерой ещё в прошлый раз понял её тактику и с самого начала не воспринимал её острые высказывания на грани приличия и толерантности всерьёз. Она была слишком умна, чтобы говорить вещи без последствий, хотя и слишком безумна, чтобы соблюдать чувство такта. Как всё же хрупки история, авторитет и личностные качества.

– Мир, знаете, летит в бездну именно из-за вас, – продолжил он. – Теперь каждый маленький диктатор думает, что закон ему не писан. Что международное право – это бумажка для разжигания костра, а простые правила миропорядка – филькина грамота.

– Они смотрят не на нас.