Сага о кораблях - Энн Маккефри

Ответов на вопросы никто дать не мог. Ни на ее вопросы, ни на их.

Наконец все ушли – перед самым обедом. За полчаса Тия научилась обращаться с механическими руками достаточно ловко, чтобы поесть самой, избавив себя от унизительной необходимости просить санитарку ее покормить. А система удаления отходов, имеющаяся в кресле, избавила ее от унизительной необходимости как-то справляться с естественным следствием приема пищи и питья…

После еды, когда санитарка унесла поднос, Тия осталась одна в сгущающейся тьме. Она бы расслабилась, если бы могла. Хорошо, что Пота с Брэддоном больше не пришли: ей было тяжело с ними. Притворяться мужественной при них было труднее, чем при чужих людях.

– Кресло, семьдесят градусов вправо! – скомандовала она. – Левая рука, взять медвежонка.

Кресло с тихим жужжанием повиновалось.

– Левая рука, положить медвежонка… – отменить! Левая рука, поднести медвежонка к левой стороне лица.

Рука немного сдвинулась.

– Ближе. Ближе. Держать.

Теперь Тия прижала Теда к своей щеке, и можно было сделать вид, что это ее собственная рука его держит…

Теперь, когда никто ее не видел, из глаз девочки медленно покатились слезы. Она немного склонила голову набок, чтобы слезы впитывались в мягкий голубой мех Теда.

– Это несправедливо! – шептала она Теду, который, казалось, кивнул, печально соглашаясь с ней, когда она уткнулась в него щекой. – Несправедливо!

«Я хотела найти родную планету эскайцев. Я хотела стать как мама и папа. Я хотела писать книжки. Я хотела выступать перед множеством людей, и заставлять их смеяться и восхищаться, и доказывать им, что история и археология не мертвы. Я хотела совершать подвиги, о которых потом снимали бы фильмы. Я хотела… хотела…

Я хотела столько всего повидать! Я хотела поводить вездеходы-антигравы, искупаться в настоящем море, увидеть настоящую бурю, и…

Я хотела…»

Ей живо вспомнились кое-какие сцены из фильмов и то, как Брэддон с Потой, когда они думали, что дочь поглощена книжкой или фильмом, хихикали и прижимались друг к другу, словно подростки…

«Я хотела узнать про мальчиков… Про то, как целуются, и…

А теперь на меня посмотрят и даже не увидят меня. Все, что они увидят, – это только огромная металлическая штуковина. Огромная железяка, и ничего больше…

И даже если какой-нибудь мальчик захочет меня поцеловать, ему придется как-то сладить с кучей механизмов, и они еще, чего доброго, подадут сигнал тревоги!»

Слезы катились все чаще и быстрее – все равно в темноте их было не видно.

«Меня бы не посадили в это кресло, если бы думали, что мне станет лучше. Мне никогда не станет лучше! Будет только хуже. Я больше ничего не чувствую, я только голова в машине. А если вдруг станет хуже, если вдруг я оглохну? Ослепну?»

– Что со мной будет, Тедди? – всхлипнула она. – Неужели мне так и придется до конца жизни просидеть в четырех стенах?

Тед этого не знал, и она тоже.

– Это несправедливо, несправедливо, ведь я же ничего не сделала! – рыдала Тия, а Тед смотрел на ее слезы круглыми печальными глазами и терпеливо вбирал их. – Это несправедливо! Я ведь еще не закончила! Я еще даже не начала…

Кенни одной рукой схватил салфетку, другой резко выключил запись. Яростно протер глаза и высморкался в гневе и горе. Его бесила собственная беспомощность. И он страдал из-за маленькой, беззащитной девочки, рыдающей в холодной, безликой больничной палате, девочки, которая изо всех сил старалась выглядеть бесстрашной и беззаботной, несмотря ни на что.

Из людей Кенни был единственным, кто мог видеть ее сейчас, когда она думала, что никто ее не видит, что никто не знает о страданиях, прячущихся под маской беззаботности.

«Я ведь еще не закончила! Я еще даже не начала…»

– Черт! – воскликнул Кенни, еще раз вытерев глаза и изо всех сил стукнув кулаком по подлокотнику кресла. – Черт бы все это побрал!

Какой капризный бог надоумил ее выбрать те же слова, которые произносил он сам пятнадцать лет тому назад?

Пятнадцать лет назад, когда из-за дурацкой случайности вся нижняя половина его тела оказалась парализована и это положило конец – по крайней мере, так ему казалось тогда – мечтам о мединституте.

Пятнадцать лет назад, когда его собственный лечащий врач, доктор Харват Клайн-Без, услышал, как он плачет в подушку.

Кенни развернул кресло и отодвинул шторку, чтобы посмотреть на звезды. Звезды раскинулись перед ним роскошной панорамой, медленно проплывая мимо по мере вращения космической станции. Кенни предоставил слезам высохнуть на своих щеках, позволил себе предаться воспоминаниям.

Пятнадцать лет назад другой невропатолог услышал его сбивчивые, безнадежные слова и твердо решил, что не позволит им сбыться. Он взял парализованного подростка, заставил разработчиков нового робокресла предоставить ему экспериментальный образец, потом заставил декана Мэйасорского государственного медицинского колледжа принять мальчишку. И еще позаботился о том, чтобы, когда мальчишка окончил учебу, его взяли в интернатуру в эту самую больницу – в больницу, где невропатолог в инвалидном робокресле не выглядел особой диковинкой, поскольку сюда прибывали на лечение и на стажировку разумные существа из сотен миров…

Но у него все же парализованы только ноги. А не все тело. Он – не ребенок с блестящим, гибким умом, заточенный в неподвижном теле.

«Блестящий ум. Неподвижное тело. Блестящий ум…»

Идея осенила его столь внезапно, что буквально ослепительно вспыхнула в мозгу. Он ведь не единственный, кто наблюдает за Тией, – есть и кое-кто еще! Тот, кто следит за всеми пациентами в больнице, за каждым доктором, за каждой сестрой и санитаркой… Тот, с кем он не так уж часто советуется – Ларс ведь не врач и не психолог…

Однако в данном случае мнение Ларса будет, пожалуй, более квалифицированным, чем мнение кого-либо еще на этой станции. Включая мнение самого Кенни.

Кенни нажал на кнопку.

– Ларс, дружище, – сказал он, – не мог бы ты уделить мне пару минут?

Ему пришлось немного подождать. Ларс был человек занятой – хотя, по счастью, в данный момент его разговорные устройства были не слишком загружены.

– Конечно, Кенни, – ответил он несколько секунд спустя. – Чем я могу помочь невропатологу-вундеркинду, светилу «Гордости Альбиона», медстанции Центральных миров? А?

Голос был звучный и ироничный. Ларс любил поддразнивать всех, кто находился на борту. Он называл это «профилактическим уязвлением эго». Уязвлять Кенни Ларс особенно любил – он не раз говаривал, что все прочие так боятся «огорчить бедного калеку», что готовы ходить на цыпочках, лишь бы ненароком его не задеть, не говоря уже о том, чтобы щелкнуть его по носу в нужный момент.

– Попридержи свое ехидство, Ларс, – ответил Кенни. – У меня тут серьезная проблема, которую я хотел бы обсудить с тобой.

– Со мной? – Ларс, похоже, был искренне удивлен. – Ну, ты учти, это будет чисто