Дитя Нептуна - Клэр Уингер Харрис

открывался наружный люк, мусор выбрасывался наружу, и люк снова закрывался. Это всегда приводило к снижению давления, которое восстанавливалось за счет подачи сжатого кислорода и азота из баллонов.

Так же в их распоряжении были самопишущие термометры, барометры, гигрометры и бюретки для автоматического забора проб наружного воздуха, который можно было проанализировать за считанные минуты. Результаты тестов показали, что атмосфера напоминает земную, за исключением избытка углекислого газа и кислорода; температура составляла 60 градусов Цельсия, давление — 790 миллиметров ртутного столба, а влажность — 50 процентов.

— Мы не можем выйти, — сообщил по рации Рекс Дальтон. — Наши тела не выдержат условий вашей атмосферы.

Им пришлось найти благовидный предлог, чтобы остаться внутри.

Это были первые ученые, вернувшиеся живыми из межпланетного путешествия. Их полет, возможно, не во всем удовлетворил бы любителей приключенческих романов или охотников за сенсациями, но его научная значимость была поистине эпохальной. Он стал неопровержимым доказательством того, что разумные существа могут существовать в условиях, отличных от наших, и в облике, бесконечно далеком от того, который мы привыкли называть человеческим.

Запись на стальной ленте

Профессор Маклин, несмотря на свои девяносто два года и то, что он был прикован к постели, по-прежнему сохранял ясность ума. В последнее время его смерть ожидалась со дня на день, так как он был настолько слаб, что с трудом мог говорить. Каждое утро к нему в палату приходил Патрик Корриган, его друг и преемник в университете.

— Корриган, — сказал старик, и молодой человек наклонился к нему, чтобы расслышать едва различимые слова, — сегодня великий день для меня. Люди приписывают мне немалые заслуги в становлении межпланетной связи. Я был бы готов умереть хоть сейчас, если бы не эта тайна Нептуна. Из-за неё я чувствую себя неудачником. Но теперь, когда эти молодые люди вернулись с Венеры, я воспрянул духом. Когда‑нибудь тайна Нептуна будет раскрыта.

На мгновение голос старика устало затих, но потом он заговорил снова:

— Эта история с Нептуном сбивает с толку. Эти низкие, ритмичные звуки, регистрируемые нашими приборами, должны что-то значить. В них есть периодичность, некий намек на математическую закономерность. Я мог бы умереть спокойно, если бы знал, что они означают.

Корриган уважительно помолчал, слегка озадаченный. У него была собственная догадка относительно нептунианской тайны, но он колебался, боясь высказать её из-за нелепого суеверного страха: а вдруг именно это станет причиной смерти профессора Маклина? Наконец он заговорил:

— Вы следили за радиосообщениями о путешествии Далтона и Колби? Вчера они приземлились близ Феникса. Я всё это время размышлял над их отчётами. Вы помните, что они говорили о стремительности червелюдей? Разве это не напоминает вам о той невыносимой скорости, с которой приходят венерианские сообщения? Только эксперты способны в них хоть что-то разобрать. Марсиане, например, медлительнее нас; их код принимается без особого труда. А теперь, предположим…

Старик вдруг с усилием сел, на лице Корригана мелькнул испуг, но он осторожно продолжил:

— Так вот, предположим, что сообщения с Нептуна передаются настолько медленно, что мы их не улавливаем. Из-за их замедленности мы не можем перевести их в звуки!

Корриган осекся. Профессор Маклин лежал бледный и неподвижный; казалось, жизнь покинула его. Корриган замер в оцепенении. Но вот профессор поднял белую руку, и на его лице заиграла слабая улыбка.

— Верно! — прошептал он. — Эта мысль едва не прикончила меня. Теперь идите и проверьте это опытным путем. Я буду ждать вестей с Нептуна.

Для такого человека, как Корриган, экспериментальное подтверждение идеи было делом простым и понятным. Принцип электромагнитной записи радиоимпульсов на стальную ленту был уже хорошо известен. Приняв в качестве гипотезы, что щелчки, доносящиеся с Нептуна, — это отдельные волновые импульсы, он с помощью нехитрого расчета определил, с какой скоростью их нужно записывать, чтобы при воспроизведении они превратились в звук. Он собрал необходимую часть аппаратуры и настроил её на постоянную фиксацию нептунианских импульсов.

Тем временем он приспособил обычный американский диктофон для воспроизведения звуков со стальной ленты. Когда накопилось записей за три дня, Корриган был готов впервые испытать устройство. Он вкатил аппарат в больничную палату профессора Маклина. Престарелый ученый выглядел так, словно его часы были сочтены. Корриган хотел, чтобы тот собственными ушами услышал всё, что может поведать прибор. С бешено колотящимся сердцем он заправил ленту в диктофон и прогрел радиолампы.

— …ученые других планет…

Вот что отчетливо произнес прибор. Это был результат семидесяти двух часов терпеливой записи нептунианских посланий. Примерно по слову в день. Корриган с тревогой взглянул на кровать.

— Я еще держусь, — улыбнулся профессор Маклин. — Я обязан дожить до того момента, когда мы услышим первое полное послание с Нептуна.

Ни один юноша, с нетерпением ждущий Рождества, не испытывал такого мучительного нетерпения из‑за неторопливого хода времени, как Корриган в течение тех шести недель, что он отвёл на запись первого сообщения с Нептуна. Он пытался с головой уйти в другую работу, но всё было тщетно. Он не мог надолго отойти от записывающего устройства и постоянно крутился рядом с ним — от этого время тянулось ещё медленнее. Наконец, в один знаменательный день аппарат снова вкатили в комнату профессора Маклина, и Корриган дрожащими пальцами заправил стальную ленту. Они замерли, внимая голосу, заговорившем на уже знакомом межпланетном коде:

— Эльзар, физик с планеты Нептун, приветствует ученых с других планет. Мы слышим Землю, Марс и Сатурн VIII. Остальные планеты слишком быстры для нас. Вот уже десять наших лет мы посылаем сообщения. Ответьте, если слышите нас. Эльзар, физик с планеты Нептун, приветствует ученых с других планет. Мы слышим Землю, Марс и Сатурн VIII. Мы…

По всей видимости, начался повтор сообщения. Корриган перевел взгляд на профессора Маклина, желая увидеть, как долгожданная весть подействовала на старика. Улыбка мира и удовлетворения покоилась на его истощенном лице. Неукротимый дух профессора Маклина ждал ровно столько, сколько требовалось, чтобы услышать голос таинственного Нептуна; затем он отлетел в те края, где дела нептунианские значат мало или вовсе не значат ничего.

Означает ли это, что в душе Корригана ученый взял верх над другом, когда Корриган сначала отправил ответ Эльзару с Нептуна, а уже потом занялся организацией похорон профессора Маклина? Не обязательно. Пока проходили похороны этого знаменитого человека — под объективами камер и микрофонами, транслировавшими церемонию на всю Землю, — редкие щелчки с Нептуна вновь записывались на стальную ленту. Прошло более шести месяцев, прежде чем из диктофона прозвучало следующее сообщение:

«Эльзар с Нептуна получил сообщение от Корригана с Земли. Уже много лет