Дитя Нептуна - Клэр Уингер Харрис

Какое-то время они сидели и молча смотрели друг на друга.

— Но это всё равно жизнь! — воскликнул Кувамото. — Просто иная, не такая, как наша. Вот и всё.

Корриган задумался.

— Эта гипотеза объясняет все данные, полученные на сегодняшний день. Теперь проверим её экспериментально. А это означает — еще один полет к Нептуну!

Он звучно хлопнул себя по колену.

— Прибор для наблюдения за газообразной жизнью на Нептуне будет устроен довольно просто. Что-то вроде флюороскопа, используемого врачами при рентгеновском обследовании. И аппарат для накопления и записи визуальных образов: мы сможем делать по одному кинокадру в минуту, а затем воспроизводить их с нормальной скоростью — шестнадцать кадров в секунду.

Корриган, взяв карандаш, начал записывать в блокноте какие-то вычисления, а Кувамото продолжал:

— Небольшие эксперименты прямо здесь, в лаборатории, позволят нам предварительно определить, какие именно электромагнитные колебания отражаются от поверхностей газовых масс. Слишком короткая волна пройдет насквозь, проскочив между молекулами, тогда как слишком длинная — прошьет насквозь и молекулы, и всё остальное. Когда мы найдем приблизительно верную длину, мы соберем наши фотоэлектрические приемные колбы и возьмем их с собой, чтобы произвести окончательную настройку уже на месте. Для вывода изображения подойдет обычный телевизионный экран. Сами видите: находим длину волны, отражаемую газовыми поверхностями, конструируем чувствительный к ней фотоэлемент и проецируем полученные с него образы на обычный телевизионный экран.

Той ночью Корриган беспокойно ворочался во сне.

— Газовые клетки. Ну конечно! — услышала жена бормотание мужа.

Посещение Нептуна

Предварительные эксперименты оказались более утомительными, чем показалось в порыве первоначального энтузиазма. Всё это были вполне понятные вещи, в них не было ничего запредельно сложного; однако математические расчеты были запутанными, а детали экспериментов — многочисленными и утомительными. Поэтому лишь спустя два года после возвращения из первого путешествия «Нептунианин» был выведен из ангара и тщательно подготовлен к новому полёту. Второе успешное путешествие на Венеру на старом «Пионере» и две провальные экспедиции на Марс, состоявшиеся в промежутке между этими событиями, слишком хорошо известны, чтобы останавливаться на них подробно.

На сей раз на борту «Нептунианина» было трое путешественников, ибо Далтон не пожелал оставаться в стороне, а присутствие Кувамото было необходимо. Судно могло бы вместить и дюжину человек, но как раз те кандидаты, что больше всего рвались в экспедицию, были наименее желательны с научной точки зрения. Корриган решил, что репортерам и праздным зевакам придется подождать, пока подобные полеты не станут коммерческими. Пространство, которое могло бы быть занято дополнительными пассажирами, было отдано под радио- и телевизионную аппаратуру, обеспечивавшую более совершенную связь корабля с Землёй. Отправление прошло с минимальной оглаской. Публичность уже начала тяготить Корригана.

Единственное, что заслуживает внимания в описании пятидесятидневного перелета — это заметки Кувамото о восприятии времени. Он утверждает, что срок не казался таким уж долгим. Время, очевидно, измерялось количеством совершенных ими действий. Поскольку стимулов было мало или не было вовсе, большую часть пути они проводили в пассивном созерцании или даже в некоем подобии бессознательного состояния, вызванного отсутствием внешних пробуждающих раздражителей. Кувамото считает, что единственным, что не позволило всему периоду показаться сплошным белым пятном, были эпизоды космической болезни и регулярные сигналы контрольных часов, по которым производились наблюдения за положением корабля. Из этого он делает вывод, что космические путешествия могут оказаться полезными для людей с нервным истощением.

Корриган и Далтон испытали странное волнение, вновь увидев те же бесплодные горные пики и бездонные пропасти. Прежде чем совершить посадку, они несколько часов кружили над планетой, чтобы Кувамото мог ознакомиться с ландшафтом Нептуна в общих чертах. Затем они нашли дом Эльзара на экваторе, выбрали место для посадки и приземлились. Тут же закипела работа. Далтон делал обычные фотографии, что стало возможным благодаря мощным объективам, чувствительным пластинам и длительной выдержке. Кувамото занялся установкой наблюдательного устройства. Он лихорадочно работал, и на его круглом лице с широко распахнутыми глазами читалось неподдельное изумление. Корриган начал передавать радиосообщения на Землю, докладывая о прибытии.

За сравнительно короткое время Кувамото завершил настройки. Два аппарата — один для прямого наблюдения, другой для записи кинокадров — были установлены так, что их огромные объективы прижались к прозрачной стенке корабля.

Находясь внутри теплого корабля, путешественники вглядывались в суровый и неприветливый ландшафт снаружи. Прямо по центру их смотрового визира располагалось пологое плато, зажатое между иззубренной горой с окутанной облаками вершиной и исполинской пропастью, называемой Эльзаром морем. Голые зазубренные скалы; лёд, сухой и твёрдый, как камень; вихри углекислого газа и водородного снега — всё это навеки запечатлелось в их памяти, пока они сидели перед инфракрасным смотровым прибором в ожидании подачи тока. Двое старших мужчин — спокойные и молчаливые, младший — наполовину полный надежды, наполовину охваченный страхом — ждали завершения настройки аппарата. Затем Кувамото резко включил усилительные лампы.

Корриган позже вспоминал, что первым его впечатлением было чувство, будто он заглянул в калейдоскоп. У Далтона же возникло ощущение, словно он смотрел в пустую комнату и вдруг увидел её богато обставленной. От ярких красок захватило дух. Голая скала оказалась покрыта пышной растительностью, на равнине в изобилии росли цветы, деревья и трава, и все это было невероятно огромным по сравнению с рассматривавшими их людьми. Но самым прекрасным зрелищем были огромные полупрозрачные тела самых разных форм и размеров, разбросанные по всем окрестностям на разной высоте над землей. Их цвета переливались и мерцали, охватывая всю хроматическую шкалу видимого спектра.

Но разнообразие пейзажу придавали лишь мерцающие переливы красок, потому что все остальное вокруг было неподвижно. Ни одного движения, ни малейшего шевеления. Неподвижность радужных, разнообразных по форме объектов разочаровывала. Это было похоже на ярко раскрашенную стереоскопическую картину.

Трое путешественников смотрели друг на друга с чувствами, не поддающимися описанию. Кто-нибудь пытался представить, что чувствовал Бальбоа[2], когда впервые увидел Тихий океан с пика в Дарьене[3]? Несколько мгновений напряженного молчания, а затем какое-нибудь банальное замечание, чтобы разрядить обстановку. Именно так ведут себя ученые в подобных ситуациях.

— Медузы! — воскликнул Дальтон. — Медузы, увеличенные в тысячу раз!

— И все застыло напрочь, — заметил Кувамото.

Они перемещали свой аппарат с места на место, чтобы рассмотреть новые виды, наблюдая за пейзажем на экране инфракрасного прибора. С глубочайшим интересом они рассматривали многоцветные гирлянды, украшавшие ландшафт; огромные, похожие на зонтики тела, цеплявшиеся за склоны холмов. Время от времени с их губ срывались возгласы восторга, когда в поле зрения