Дни Киберабада - Йен Макдональд

церемонию: сперва по мусульманскому обычаю, затем индуистскому. На основе своей инсайдерской информации Джанда должен был составить список гостей на свадьбу двух династий. «Нас ждет бракосочетание десятилетия. Приходите, или я такое про вас напишу в своей колонке!..» – грозился эно. Великие и славные перекраивали расписания своих встреч, звезды мыльных опер, актеры-сарисины, готовили аватары, как и люди-селебы, которые никак не могли приехать на субконтинент вовремя. Через прикрытые ставни на балкончиках джарока в зенане я наблюдала за тем, как в большом дворе Салим раздает указания своим подчиненным и роботам: архитекторы сюда, дизайнеры по ткани туда, а пиротехники вон туда. Взмывали палатки и павильоны, ряд за рядом устанавливали стулья, клали ковры, на песке чертили узоры, которые сотрут слоны, участвующие в процессии. Над дворцом вокруг черных коршунов-падальщиков кружили роботы-охранники, по большому двору, словно летучие мыши, в поисках наилучшего ракурса сновали камеры-дроны. Стоило Салиму почувствовать на себе мой взгляд, он поднимал глаза, улыбался и приветственно махал рукой. Вдруг смутившись, я отворачивалась, как и положено девочке-невесте. Нас ждала традиционная раджпутская свадьба. Мое затворничество[80] закончится, только когда я выйду к своему мужу. На те три недели зенана из мраморной клетки превратилась в яйцо, из которого я должна была вылупиться. Но что меня ждало впереди? Власть, невероятное богатство, брак с тем, кто некогда был моим врагом. Я все еще не до конца понимала, люблю я его или нет. Я по-прежнему видела призрачные тени на мраморном полу в тех местах, где убили моих родных. Салим продолжал навещать меня каждую ночь и читал поэзию на урду, из которой я не понимала ни строчки. Я улыбалась и смеялась, но так и не могла решить, любовь я испытываю к нему или же во мне говорит отчаянное желание стать свободной. Сомнения одолевали меня даже наутро дня свадьбы.

На рассвете ко мне пришли женщины: они искупали меня, облачили в желтое сари, сделали прическу и макияж, после чего помазали меня пастой из куркумы. Мою шею украшали драгоценные камни и ожерелья, на запястьях звенели браслеты, а на пальцах красовались кольца. На тело мне нанесли дорогой французский парфюм, снабдили меня талисманами на удачу и советами. После чего компаньонки распахнули окованные медью двери зенаны и в сопровождении роботов дворцовой охраны провели меня коридорами до лестницы, вниз по ступеням и наружу, в большой двор. Лил танцевала и выделывала кульбиты впереди меня: ни одной паре не светит удача, если на их свадьбе нет хиджры, ньюта.

Пригласили всю Индию, и все приехали – кто живьем, кто в виде аватара. Камеры, подвешенные на канальных движителях, сновали повсюду. Моих ньютов, мою семью из Хиджра-Махала, разместили на задних рядах.

– Разве могу я улучшить то, что уже идеально? – промолвил лицевой доктор Дахин, пока мои босые ноги ступали по лепесткам роз в направлении помоста.

– Окно, свадьба, – сказала Сул. – И с помощью богов – одна мудрая пожилая вдова спустя много-много десятков лет.

– Оправа ничто без бриллианта в ней, – воскликнул Сулейра, организатор вечеринок, бросая в воздух розовые лепестки.

В компании своей свиты я ждала под навесом, пока спутники Салима не покинут мужскую половину и не пересекут двор. Следом за ними на белоснежном скакуне ехал жених, конь поднимал копытами в воздух облачка розовых лепестков. Толпа гостей низко протяжно охнула, затем последовал очередной раунд аплодисментов. На платформе Салима поприветствовал мулла. Налетели камеры в поисках лучшего ракурса для съемки. Все парапеты и барельефы были усеяны обезьянами из плоти и металла. Они наблюдали. Мулла самым торжественным тоном спросил меня, хочу ли я стать женой Салима Азада.

– Да, – ответила я, как той самой ночью, когда приняла его предложение. – Я согласна.

Он задал Салиму тот же вопрос, после чего зачитал отрывок из Священного Корана. Мы обменялись контрактами, что засвидетельствовали наши ассистенты. Мулла принес блюдо со сладостями. Салим взял одну, поднял дымчатую вуаль и положил лакомство мне на язык. Затем мулла надел нам кольца на пальцы и объявил мужем и женой. И так объединились наши два враждующих дома – гости поднимались со своих насиженных мест и поздравляли нас, над Джайпуром взмыли праздничные фейерверки, взрывались праздничные хлопушки, а им в ответ вторила орда бибикающих машин, фатфатов и прочего транспорта. По крайней мере на улицах воцарился покой. Пока мы направлялись к длинному прохладному павильону, где должен был состояться свадебный пир, я пыталась поймать взгляд Хира – эно вышагивал позади Салима, спрятав руки в рукава, вытянув шею, поджав губы. Эно напоминал мне стервятника на насесте.

Мы разместились на золотых подушках во главе длинного низкого стола. Наши гости – все большие шишки – занимали свои места: снимали итальянские туфли, усаживались, скрестив ноги, и подтыкали под себя дорогие смокинги из Дели, пока официанты расставляли гигантские тали с праздничной едой. На балконе, выходящем на диван, музыканты ударили по струнам, заиграв мелодию, которая была старше самого Джайпура. Я хлопала в ладоши. Салим откинулся на большую подушку.

– Смотри.

Там, куда он указывал, мужчины запускали огромного воздушного змея в виде человека-солнцептицы. Тот подпрыгивал и нырял на непостоянном ветру, пока не поймал поток посильнее и не взмыл в голубые небеса. Гости снова заохали.

– Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле, – сказал Салим.

Я подняла вуаль, наклонилась к нему и поцеловала в губы. На нас посмотрели все до единого гости. Кто-то заулыбался. Кто-то захлопал в ладоши.

Глаза у Салима округлились. Из них вдруг хлынули слезы. Он попробовал утереть их, но, когда убрал кулаки от лица, веки его опухли, пошли волдырями и не открывались. Он хотел было заговорить, но губы раздулись, потрескались, и из них принялись сочиться кровь и гной. Салим попытался подняться и отодвинуться от меня. Он не мог ни видеть, ни говорить, ни дышать. Руки взметнулись к воротнику вышитого золотом шервани[81].

– Салим! – закричала я.

Лил вскочила на ноги раньше всех – приглашенных врачей и хирургов, которые только-только поднимались из-за стола. Салим издал слабый пискливый вопль, на другое его опухшая гортань оказалась неспособна. Затем он упал под праздничный стол.

Павильон взорвался криками гостей и врачей – они орали в свои наладонники, а тем временем охрана оцепляла двор. Я беспомощно стояла, пока врачи сгрудились вокруг Салима. Разодетая и разукрашенная, унизанная драгоценностями, я напоминала бабочку. Лицо моего мужа выглядело как потрескавшаяся дыня, натянутый шарик красной плоти. Я отмахнулась от настырной камеры. Больше я ничего не могла сделать. Все, что я помню после, – это то, как