Дело об обвинении коннетабля - Лариса Куницына

Марк проводил взглядом тощего пса, который, пугливо оглядываясь, переходил от одной кучи к другой в поисках объедков, а потом посмотрел туда, где возвышался его дворец. Он раздумывал над тем, что говорил недавно Раймунду об Алларе. «Выспится, книги почитает»… Уместно ли было говорить такое о старом друге, попавшем в беду? Да ещё об Алларе, которому обязан столь многим? И только ли дело было в его обиде? Он ведь и на Раймунда вдруг разозлился, хоть колкие замечания графа были ничуть не язвительней обычного. Наверно, он просто слишком много надежд возлагал на это расследование, слишком сильно беспокоился о Танкреде, его пугала сама мысль, что барон Аллар может быть осуждён по столь позорному делу и отправлен на каторгу. И у него уже начало получаться, он был почти уверен, что скоро своей рукой сможет распахнуть перед ним двери темницы и выгнать к чертям из Чёрной башни. Потому и задел его тон главы тайной полиции, словно усомнившегося в том, что он может это сделать: разбить о камни этой мостовой стройную версию Брешо и за столь короткий срок обосновать свою, уже не грозившую его верному другу ни заточением, ни бесчестьем. И это вроде неуместное замечание на самом деле было отзвуком того облегчения, которое он испытал, поняв, что теперь единственное, что грозит этому упрямцу — это ещё несколько дней и ночей в тихой камере с окнами, из которых видна крепостная стена и дальний лес.

Он подошёл к дверям своего дома, когда они уже открывались ему навстречу. Он устал и уже на ходу расстегнул фибулу на плаще и зацепил рукой перевязь с мечом, чтоб снять её. Но рука его замерла, когда он увидел в зале взволнованного управляющего в парадной ливрее, который словно невзначай бросил быстрый взгляд на галерею. Там у перил стояла Мадлен, и к его удивлению, на ней было тяжёлое парадное платье из бордового бархата с широкой юбкой, сплошь расшитое золотом и гранатовыми кабошонами. Её волосы были тщательно уложены, и в них поблескивала маленькая диадема с рубинами. Увидев его, она поспешно кинулась к лестнице и слетела по ступеням.

— Что случилось? — встревожился он, заглянув в глубину её неспокойных синих глаз.

— Тебя ждут, — почему-то шёпотом сообщила она и обернулась. — Королева приехала ещё вечером и сказала, что будет ждать тебя. Она печальна, как никогда, и при этом полна решимости. Я ещё не видела её такой. Она не позволила мне остаться с ней, сказала, что хочет побыть одна, потому и осталась там. С ней только две дамы, но из гостиной не доносится ни звука… — Мадлен снова взглянула на мужа и как-то по-детски призналась: — Я боюсь.

— Твоё чувствительное доброе сердечко, — постарался улыбнуться он. — Ты слишком привязана к Элеоноре. Ещё ничего не случилось. Я со всем разберусь.

И поцеловав её в лоб, он скинул на руки Шарлю плащ, подал Эдаму перевязь и пошёл в глубину дома, в свою любимую гостиную.

Там, действительно, было тихо, и, войдя, он, прежде всего, увидел двух дам в чёрных платьях и мантильях, сидевших на скамье у стены, а потом перевёл взгляд на третью тёмную фигуру.

Вдовствующая королева Элеонора с полным правом считалась одной из самых красивых женщин королевства, с молочно-белой кожей, густыми чёрными локонами, огромными глазами тёмно-орехового цвета, с годами она становилась всё прекрасней. Её облик из нежного и девического превращался в более строгий и более совершенный образ королевы, доброй правительницы и верной супруги почившего короля Армана. Она уже давно не носила траур, и потому это мрачное одеяние ещё больше встревожило Марка.

На ней было чёрное бархатное платье, украшенное по груди и подолу серебристыми узорами искусной вышивки. Волосы, разобранные на прямой пробор, свободными локонами струились на плечи, а голову покрывала небольшая шапочка-корона, расшитая серебром, с длинной кружевной вуалью, спускавшейся на спину. Она в этот миг была грустна и при этом так сосредоточена, что не сразу заметила вошедшего графа, а заметив, бледно улыбнулась и привычно протянула ему руку для поцелуя.

Подойдя, он опустился на одно колено и поцеловал её, как ему показалось, напряжённые пальцы.

— Что привело вас ко мне, ваше величество? — спросил он с заботой. — К чему было идти сюда? Я явился бы к вам тотчас, узнав о вашем желании встретиться со мной.

— Я знаю, — проговорила она, глядя на него сверху вниз, и вдруг, как когда-то, когда он ещё был оруженосцем короля, приносившим ей милые маленькие подарки и письма от её возлюбленного, погладила его по голове. — Я не хотела, чтоб кто-то знал о нашем разговоре. Это важно. Хотя скоро всё равно все узнают, — она вздохнула и указала ему на стоявший рядом стул. — Однако я хотела, чтоб ты узнал об этом первым, как первым узнал о нашей тайной любви с Арманом. Ты всегда был так предан ему, и он любил тебя как сына, которого я так и не смогла ему подарить.

— К чему это? — насторожился Марк.

— Я сознаю свой долг его вдовы, — задумчиво произнесла она, глядя на маленькую шкатулку, стоящую перед ней. — Я делаю всё для сохранения его доброй памяти и стремлюсь творить как можно больше добра, которое он сам бы хотел сделать для своего народа. Я помогаю Жоану, исполняя роль хозяйки дворца, потому что вижу, какую ношу он взвалил на свои неокрепшие плечи и несёт с терпением и достоинством. Я бы и дальше продолжала делать это, но наше сердце, Марк, оно неподвластно доводам рассудка, оно жаждет новых чувств, свободы, оно молит о счастье.

Марк почувствовал в её голосе мольбу, и боль, и отчаяние, и какую-то затаённую вину.

— Что случилось, моя королева? — ласково спросил он, пытаясь её утешить. — Вы знаете, что я сделаю всё, лишь бы снова вернуть вам спокойствие и радость.

— Это могу сделать только я сама, но вправе ли я? Не будет ли мой порыв оскорблением тех, кто любит меня и верит мне. Впрочем, — она попыталась улыбнуться и взглянула в его глаза. — Я уже всё решила! Ты наверно слышал эту историю с моей брошью? — она открыла шкатулку, и Марк увидел замерцавшую на тёмном бархате красную розу из рубинов и изумрудов, среди которых капельками росы сияли два бриллианта. — Барон де Грамон принёс мне её