Дело об обвинении коннетабля - Лариса Куницына

Начал он с того, кто, по его мнению, менее всего склонен был запираться и хранить молчание. Жерар Робер по прозвищу Хохотун выглядел именно так, как должен выглядеть живущий за счёт женщин мужчина, причём не только сооружая на их головах сложные причёски. Он был не очень молод, чуть за тридцать, при этом смазлив, напомажен и даже напудрен. Полы его сильно зауженного в талии камзола из розового с золотой нитью сукна были длинными, обилию кружев на вороте и манжетах позавидовала бы и иная девица, пряжки на башмаках с длинными носами были украшены фальшивыми каменьями и позолотой. Его манера говорить и двигаться была томной и при этом слегка вертлявой. Он закатывал глаза и заламывал руки, убеждая его сиятельство в своей полной невиновности, но едва к нему приблизились палачи, чтоб подвесить на дыбу, он пришёл в ужас и разрыдался.

Сама мысль, что ему могут сломать его холёные руки и повредят его нежное лицо, за которым он так старательно ухаживает, привела его в неописуемое отчаяние. Он тут же согласился ответить на все вопросы и без колебаний выдал Паука, передавшего ему заказ и двадцать золотых. Он так же перечислил своих помощников и помощниц, которые зачастую бесплатно, исключительно из любви к сплетням, взялись распространять слухи о том, что коннетабль погряз в разврате, убил какого-то ростовщика, у которого взял в долг огромную сумму денег, и король теперь пытается прикрыть своего любимца и замять это дело.

Следующей на допросе оказалась Анна Бош по прозвищу Лепёшка. Как ни странно, она сдалась почти сразу, едва поняв, что тайной полиции уже всё известно и требуется только подтверждение. Наверно, на неё всё же произвели впечатление методы, которыми были получены её показания в прошлый раз, да и порка не прошла даром.

Старый точильщик Сильвен Димон, как и ожидал Марк, оказался орешком покрепче. К тому же он пытался играть и на чувствах героя Сен-Марко, напоминая ему о том, что тоже воевал под знамёнами королей, припоминал какие-то битвы и заверял в своей преданности государству. Это, однако, возымело противоположные последствия, потому что барон де Сегюр прекрасно помнил, по какому поводу этот проныра оказался в Серой башне. Никакие давние подвиги, если они и имели место, не могли теперь затмить тот факт, что Димон пробирался в казармы и распространял там слухи о том, что король намеренно засадил в тюрьму барона Аллара, чтоб, забыв его заслуги, опорочить и отстранить от власти. Он вызывал у своих слушателей и собеседников озлобление против королевской власти, запугивал их возвращением тёмных времён короля Ричарда, когда человеческая жизнь, в том числе жизнь героя, ничего не стоила перед алчностью придворной камарильи. Он смущал умы таких же, как он, ветеранов, расписывая коварство короля, пытавшегося убрать со своего пути одинокого рыцаря, стоявшего за справедливость. И всем этим он только расшатывал основы того самого государства, в верности которому клялся.

Не слишком сдерживая клокотавшую в его груди ярость, Марк объяснил ему всё это, после чего велел палачам не церемониться. К вечеру он сумел убедить старого упрямца в том, что Паук вовсе не заслуживает его защиты, особенно если учесть, что остальные его уже сдали. Димон подтвердил, что получил от Гийори двадцать марок серебром, а потом ещё нанял за медяки несколько слуг в трактирах, где бывают стражники, чтоб они пересказывали посетителям эти сплетни, а то серебро пропил, развлекая своих собутыльников выдуманными подробностями о злоключениях несчастного Аллара в королевских застенках.

Уже была ночь, когда на допрос в подземную камеру привели самого Гийори, маленького, сутулого, с длинными, почти до колен руками и короткими кривыми ногами. Его голова была непомерно большой, а лоб выступал над переносицей и он, действительно, напоминал чем-то большого чёрного паука. При этом, не смотря на свою внешность, он был довольно умён, и первое время злобно посматривал на барона де Сегюра своими чёрными глазками.

После первых же вопросов, заданных ему, он обиженно нахохлился и спросил визгливым голосом:

— Зачем же мне сознаваться в чём-то, что приведёт меня на каторгу?

— На каторгу ты всё равно попадёшь, — заверил его Марк. — Хохотун, точильщик и Лепёшка сдали тебя с потрохами, и их показаний хватит, чтоб обвинить тебя в злонамеренной клевете, оскорблении королевской власти и государственной измене. У меня уже достаточно оснований для того, чтоб допросить тебя под пыткой и отдать под суд!

— Зачем же меня пытать, если вам и так всё известно? — хмуро спросил Паук.

— Прежде всего, потому, что мне очень этого хочется, — заявил Марк, холодно улыбнувшись. — Ты доставил нам слишком много неприятностей, оскорблял короля и клеветал на коннетабля. Из-за твоих слухов в городе начались беспорядки, были раненные, разгромлены лавки и причинён ущерб трактирам. Хуже того, некоторые стражники отказались выполнять приказы командиров, а это уже бунт, подстрекателем к которому являешься ты. Так что вполне справедливо будет тебе заплатить своими костями за переломы, полученные в драках, и своей спиной за тех, кто, поверив твоим бредням, получил телесные наказания. Однако я не собираюсь использовать своё служебное положение для удовлетворения личной мести, потому основной причиной твоих страданий будет то, что мне необходимо знать, кто самого тебя толкнул на это преступление. Кто заказал тебе распространение этих слухов и заплатил за это?

— У меня нет причины скрывать это, — проворчал Паук, — и чтоб получить ответ, незачем запугивать меня палачами. Кто он мне, этот заказчик, чтоб я ценой своей шкуры покрывал его? Это лишь сделка: он платит мне за услугу, а я её оказываю.

— И кто же это был?

— Не знаю, — ответил Паук. — Я в тот день сидел в своей лавке, и поскольку покупателей не было с утра, днём ушёл в задний закуток, чтоб поесть. Оттуда я услышал, как хлопнула дверь, а когда вышел, увидел на полу возле двери деревянный ящик. Я выглянул на улицу, там было несколько прохожих, но ни один из них не показался мне подозрительным. В ящике оказалось письмо и большой кошель из серого полотна. В письме было написано, что я должен распространить такие-то и такие-то слухи, а мне за это выдано авансом двести золотых марок. Если я хорошо сделаю свою работу, то позже я получу столько же. Учитывая риск, а это