Чёрный ратник 5 - Макс Гато

Уже у ворот цитадели я заметил знакомое лицо. Ворона с собрания выделившихся на Испытаниях. Он, насколько я помнил, в основном работал в северном гарнизоне. Крепкий, невысокий мужик, который щурился даже в пасмурную погоду. Он привалился к стене и грыз яблоко. Как же его там звали?

— Елисей, — кое-как вспомнил я.

— О, Тим, — Елисей оторвался от яблока. — Живой? А говорили, ты за горы полез и там сгинул.

— Не сгинул, — усмехнулся я. — А кто говорил хоть?

— Да кто-то из штабных ляпнул, — беззаботно отмахнулся Елисей, — что группу на восток отправляли и связь потеряли. Я подумал, ну, мало ли, бывает. Рад, что ошибся. Ну и как там, за горами?

— Жарко, — отозвался я. — Вернулись кое-как.

Елисей хмыкнул и впился зубами в яблоко. Сок потёк по его подбородку, и он вытер его рукавом.

— Тут тоже скоро будет жарко. Борислав всех гоняет, места себе не находит. Ну, то есть место-то он нашёл, для боя, а вот покоя нет, — Елисей улыбнулся собственной хохме. — Пехоту в какие-то холмы тащат, конницу держат пока на задворках. Цитадель гудит с утра до ночи.

— Что за место? — решил вызнать информацию я.

— Тёмная Поляна. Не бывал никогда? — Елисей ткнул огрызком на запад. — Там равнина здоровая, и по краю холмы идут. А с юга речка удобно так заворачивает. Борислав хочет, чтобы мятежники лезли на нас в лоб, вверх по склону, а Булатову так будет негде развернуть свою конницу.

Я знал это место, бывал там проездом. Холмы там не крутые, но достаточные, чтобы конная атака потеряла скорость. А река с юга не давала обойти с фланга. Толково.

— Булатов, понятно, у всех в печёнках сидит после Красного брода, — Елисей доел яблоко и прицельно зашвырнул огрызок в соседнюю канаву. — Вся позиция, чтобы он не повторил прошлый фокус. Хотя, между нами, Булатов не дурак, увидит холмы и что-нибудь другое придумает.

Он помолчал и почесал затылок.

— Ещё про зверей ковенских болтают. Командиры на совещаниях какие-то страшилки рассказывают, мол, магией накачанные монстры, то, сё. А ребята в казармах ржут. Говорят, волки здоровые, и всего делов-то, стрелой в башку и готово. — он оборвал себя и сощурился. — Подожди. Ты же на востоке был. Видал чего?

— Видел, — не стал таить я.

— Ну и что? — Елисей тут же оживился. — Правда волки?

— Нет, не волки, — покачал головой я. — Совсем не волки.

Елисей перестал щуриться и поскрёб ногтями подбородок.

— Ладно, — сказал он наконец. — Понял.

Он убрал руку от подбородка, засунул большие пальцы за ремень и вдруг переключился, как будто кто-то дёрнул рычаг.

— А, слышал ещё, от приятеля в кавалерии, что цесаревич реванша хочет, — Елисей стал говорить тише. — Его понять можно, Булатов-то и наших много покрошил.

— Значит, храбрый, — равнодушно сказал я.

— А может, просто башка дубовая, — ответил Елисей и пожал плечами. — Узнаем на днях.

Я хлопнул его по плечу и пошёл дальше. Мимо казарм, через двор. Во дворе на тренировочном плаце тренировался Громов. Матвей спарринговал с Артёмом, о котором я уже почти начал забывать. Они оба были мокрые и тяжело дышали, но деревянные клинки продолжали греметь.

Останавливаться я не стал. Только забрал Зарецкого из лаборатории Агаты.

Он сидел за столом, окружённый бумагами, и что-то быстро писал. Агата стояла у полки и сверяла записи. Она сразу же покосилась, когда я вошел, и её щёки чуть порозовели. Я сделал вид, что не заметил.

— Зарецкий, собирайся, — обратился к магу я. — Совет командиров ждёт нас в Цитадели.

Он поднял голову. Его лицо было бледным, но глаза ясными, мана восстанавливалась и это было заметно по его движениям.

— Меня будут допрашивать? — спросил он, и по его тону было ясно, что он уже обо всем догадался.

— Будут, — подтвердил я. — По дороге обговорим, что можно говорить, а что нет.

Мы вышли из лаборатории, и я инструктировал его, пока мы шли по двору и коридорам цитадели.

— Отвечай на то, что можешь, и не пытайся продавить Обет. Если чувствуешь, что он поджимает, лучше скажи прямо, что не можешь ответить. Иначе свалишься с кровотечением на глазах у двадцати командиров. Если начнут давить слишком сильно, я вмешаюсь.

— А если они захотят узнать про объект больше, чем я физически могу рассказать? — спросил Зарецкий.

— Тогда объясни про Обет, — спокойно произнес я. — Честно, коротко и без оправданий. Борислав умный человек, он поймёт разницу между «не хочу говорить» и «не могу говорить».

Зарецкий молча кивнул, обдумывая мои слова.

— И ещё одно, — добавил я тише, когда мы проходили мимо двух ратников у лестницы. — Ни слова о моей ауре. Ни о цвете, ни о типе, вообще ничего, что может навести на вопросы. Для всех в этом зале ты работаешь на ратника ранга Волк с тёмно-серой аурой. Это всё, что им нужно знать.

— Я понимаю, — тихо отозвался Зарецкий.

Зал совета был на втором этаже. Нас окружали каменные стены и окна-бойницы под самым потолком. Несмотря на раннее время, в цитадели горели лампы. Нас проверили и пропустили в большой зал через широкую арку дверей.

Нас встретил длинный стол, заваленный картами в три слоя, и вокруг него человек двадцать с лишним. Командиры отрядов и подразделений, не только Волки и Медведи, но и имперцы. У одних были шрамы на лицах, у других мозоли на ладонях толщиной с подошву. Люди тёртые и негромкие.

Борислав стоял у дальнего конца стола. Двуручный меч торчал из-за спины, плечи шире любого в зале. Его аура Медведя давила даже без аурного зрения и люди вокруг невольно стояли дальше, чем нужно.

Справа от него сидел Георгий. Я не видел его с получения задания, и он изменился. Нет, не постарел, скорее осел. Сидел, навалившись локтями на стол, подавшись вперёд. После осады Ярмута он держал спину прямо и подбородок вверх. Сейчас больше слушал. Шрам на предплечье от сабли Булатова виднелся из-под рукава, бледный, длинный, и прятать его Георгий даже не пытался.

Среди командиров сидел и Савелий.

Мы с Зарецким заняли место у стены. На нас посмотрели, кто с интересом, кто вскользь. Борислав кивнул и повернулся к столу.

— Начнём, — сказал он, и зал стих.

Вступлений не было, только текущая расстановка сил. Булатов и его лучшая конница, Глинский с вольными ратниками, голодными и злыми, обкатанными в десятках рейдов. Пехота, сидящая на перевалах и в полосе между Уралом и Ярмутом.

— На Красном