Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

— И чем же он вас попутал? — Шмакову пришлась по душе эта пауза.

— Да вот, и сам не заметил, как сосиску вашу съел…

Шмаков рассмеялся.

— Ну, это мы легко исправим! — ответил он, решительно набирая внутренний номер Серафимы Павловны.

«Раз пошла такая пьянка, пусть и они побегают!» — подумал про себя Геннадий Иванович, но вслух говорить не стал.

— Серафима Павловна, — в приказном порядке обратился он к Царевой. — Тут товарищам сосисок не хватило. Савелий Петрович, вам сколько? — не вешая трубки, Шмаков обернулся к коллегам. — Две? А вам, Анна Никаноровна? Не будете? Товарищ секретарь, скажите, чтобы принесли пять!

— Непременно, Геннадий Иванович, — ответила Царева, будто только и ждала этого поручения. — Возможно, у вас будут еще какие-то пожелания?

— Ты это выполни, — пренебрежительно прорычал он и бросил трубку на рычаг.

Геннадий Иванович внимательно посмотрел на членов комиссии. Ему показалось, что сытый Пуговкин и вовсе забил на работу и мечтает только об одном — бокале холодного немецкого пива. «К сосискам было бы самое то», — внезапно подумал Шмаков.

А вот их «синий чулок» Анну Никаноровну явно что-то беспокоило. С видом оскорбленной невинности она сидела около окна. Губы были сжаты так сильно, что превратились в едва заметную бледно-розовую ниточку. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая.

— Так что, Анна Никаноровна, неужели не понравились вам немецкие сосиски? — Шмаков бросил пробный камень.

— Сами пусть жрут! — хмуро ответила Бурая, что было совсем не в ее стиле.

Шмаков удивленно приподнял бровь. От нее он подобной грубости никак не ожидал. С Бурой он работал не в первый раз, и она всегда казалась ему крайне уравновешенной, спокойной женщиной. Наблюдая за ней в различных ситуациях, он иногда даже сомневался в том, что Анне Никаноровне в принципе известно, что такое эмоции. А тут вдруг такой срыв. «Черт возьми, как же это все некстати!» — прозвенел в голове тревожный сигнал.

— Анна Никаноровна, может, не стоит так резко? — примирительно произнес Шмаков. — Вон Савелий Петрович даже добавки попросил.

— Чего не стоит? Меня прислали сюда за тридевять земель, из самой Москвы… За государственный счет, заметьте… А они мне в нос инструкциями тычут! Это что же такое получается? — возмущенно заговорила она. — Творите, что хотите? А как отчитываться, то у проверяющих допуска не хватает⁈ Геннадий Иванович, неужели и вы ничего не можете сделать? Или наш отчет будет касаться исключительно качества немецких сосисок⁈

— А что, сосиски у них на «отлично», — громко икнув, совершенно не к месту вставил Пуговкин.

— Ну да, Савелий Петрович, вы же ни за что не отвечаете… Вам, что сосиски, что документы первичного учета — все едино! Лишь бы пива побольше и похолоднее, да за казенный счет!

— Анна Никаноровна, — взвился Пуговкин. — Вы что себе позволяете⁈ Думаете, что женщина и старше остальных, — он окончательно завел диалог в штопор, — так вам все можно⁈

Бурая захлебнулась воздухом от ярости. Такого по отношению к ней никто себе не позволял. Однако отвечать хаму она не стала, а сразу обратилась к Шмакову:

— Геннадий Иванович, прошу вас оградить меня от этих… от этих инсинуаций! — прерывающимся голосом потребовала она.

Шмакову нестерпимо захотелось взяться за голову. Вопреки всем его ожиданиям, ситуация в его небольшом коллективе окончательно пошла вразнос.

— Дорогая Анна Никаноровна, — он подошел к Бурой и ласково заглянул ей в глаза. — Савелий Петрович не хотел вас обидеть. Коллеге просто не хватило опыта и партийного такта. Он… осознал свою оплошность… Да, Савелий Петрович?

— Да, Геннадий Иванович, — Пуговкин понял, что опростоволосился.

— Савелий Петрович, — продолжал давить Шмаков. — Анна Никаноровна ждет…

— Анна Никаноровна, простите, пожалуйста, не подумал. Был не прав. Постараюсь загладить свою вину…

Но Бурая не обращала внимания на Пуговкина.

— Так что, Геннадий Иванович, вы, кажется, ходили выяснять, почему бухгалтерия манкирует проверку? Могу я наконец приступить к исполнению обязанностей? — гнула она свою линию.

Шмаков тяжело опустился в начальственное кресло. Внутри у него все кипело, но внешне он оставался спокоен. Ситуация требовала аппаратного фокуса. Опытный номенклатурщик отлично знал: когда подчиненные рвутся в бой, ведомые личной обидой, их нельзя останавливать прямым запретом. Их нужно технично перенаправить.

— Конечно, Анна Никаноровна. Именно за этим я и ходил, — с нажимом произнес Шмаков, давя на Бурую взглядом. — И должен вам сказать, ситуация там гораздо серьезнее, чем банальное нежелание выдавать первичку.

Бурая победно выпрямилась, а притихший Пуговкин испуганно замер, позабыв про сосиски.

— По линии, которая требует особого допуска, их будет проверять Лубянка, — на ходу сочинял он. — Так что, Анна Никаноровна, ничего личного в отношении вас не было. Объяснить вам толком не смогли, куры безмозглые, — это факт. Но это ведь не преступление. Они сами боятся до чертиков. После предательства Ледникова здесь все помешаны на секретности.

Анна Никаноровна осеклась, плечи ее опали. Она словно сдулась.

— Рука руку моет! — тем не менее возмущенно заявила она.

— Да, ладно, Анна Никаноровна, где вы тут видите сговор? — своевременно вмешался Пуговкин. — Они, может, и сами хотели бы, чтобы ревизию проводили вы, да, видите, как вышло. Не ищите черную кошку в темной комнате, когда ее там нет.

В этот момент дверь кабинета распахнулась и на пороге появилась Маргарита Сергеевна. На подносе, который она держала, красовались пять порций сосисок, томатный сок и упаковка холодного пива.

— Однако долго же вы ходите, Маргарита Сергеевна, — укоризненно заметил Шмаков.

— Пришлось подождать, пока бармен приготовит свежую порцию специально для вас, — любезно ответила она. — Кстати, товарищи, если захотите, завтра в обед приглашаю вместе прогуляться в закусочную. Может, вам будет интересно попробовать рейнскую кровянку с кислой капустой. Ну и так, посмотрите, как люди себя ведут, чем занимают в свободное время…

* * *

На первый взгляд казалось, что пожар удалось потушить, однако на душе у Геннадия Ивановича все равно было муторно. Предстояло пройти между струйками дождя, не промочив ног. А сам дождь, по мнению «человека-топора», тем временем стремительно превращался в проливной ливень.

Шмаков смотрел на своих коллег по партийной комиссии и понимал, что справиться с самим собой ему будет легче, нежели с проявившей строптивый нрав Анной Никаноровной и расслабленным до предела Савелием Петровичем. Проще всего было бы ознакомить их с реальным раскладом, показать эту чертову статью, объяснить последствия, но такой роскоши он не мог себе позволить.

Он ехал в Бонн в полнейшей уверенности, что застанет здесь настоящий рассадник буржуазной заразы и предательства. И не ошибся! Поверить в то, что это чертово посольство не имело никакого отношения к злосчастной публикации и к появлению его доброго имени на