Отсчёт минувшей войны - Герман Иванович Романов

Именно захват в целости всех мостов через Западный Буг, включая два стратегически важных железнодорожных, большинство из которых не удосужились заминировать заранее «во избежание провокаций», и позволил группе армий «Центр» столь быстро дойти до Минска, а потом до Смоленска…

Часть вторая

Глава 20

— Почему вы не открыли огонь по вражеским самолетам⁈

Полковника Стрельбицкого буквально трясло от приступа бешенства, но он старался держать себя в руках, хотя рука сама тянулась к кобуре ТТ. Всего полчаса прошло от одной бомбежки Лиды до другой, но орудия прикрывающего город зенитно-артиллерийского дивизиона не сделали ни одного выстрела. Ни одного, хотя первый раз на город зашло две девятки бомбардировщиков в сопровождении шести двухмоторных истребителей, высыпавших свой смертоносный груз на вокзал.

Иван Семенович сразу бросился туда, благо казармы 8-й противотанковой бригады размещались поблизости, и почему-то немцы по ним не отбомбились. Но может быть, просто знали, что они стоят пустые — все артдивизионы бригады еще неделю тому назад были выведены за город, а поздно вечером за ними последовали и две батареи, сгруженные вчера с платформ вместе с автомашинами ЗИС-5. И просто чудо, что в два часа ночи удалось отправить на станции Вороново и Бенякони прибывшие эшелоны с гаубицами, и батальоном стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии. Если бы они попали под бомбардировку, то последствия были бы намного печальней. Но и так жертв хватало с избытком — немцы отбомбились по пассажирскому поезду, следовавшему из Белостока в Ленинград, буквально набитого не только обычными обывателями и семьями комсостава, но и отправленными в отпуск военнослужащими из состава 10-й армии. Люди пытались выбраться из разрушенных и горящих вагонов, гибли — запах сгоревшей человеческой плоти вызывал тошнотворные спазмы. Пожары бросились тушить, обожженных и раненных стали отправлять в военный госпиталь и обе городские больницы. Хорошо, что бомбы не попали в само здание вокзала, иначе жертв было бы намного больше, но толстые каменные стены сами по себе неплохая защита, хотя выбитыми взрывами осколками оконных стекол многих порезало. Да еще вражеским налетом был полностью разрушен один пакгауз с железнодорожным имуществом, да повреждены пути, которые сейчас экстренно восстанавливали ремонтные бригады.

Последствия могли быть ужасающими, но с аэродрома поднялось с десяток «чаек», которые перелетели на днях, и опытные летчики совершили посадку среди груд камней, что заполоняли середину поля. И взлетев, они сразу набросились на вражеских стервятников, и большинство сбросили бомбы на пригородную рощицу, избавляясь от смертоносного груза. Большой ценой заплатили — три советских биплана еще на взлете были сбиты свалившимися сверху вражескими истребителями, еще один рухнул от пулеметного огня бомбардировщика. Но оставшиеся не только сорвали налет, но и ухитрились сбить два вражеских самолета, из одного выбросились на парашютах члены экипажа — военные и милиционеры их тут же кинулись ловить. А вот второй налет, произведенный буквально следом, встретили поднятые с аэродрома в Чеховцах, а это пригород Лиды, новые остроносые «ястребки» — Стрельбицкий не мог сказать даже их название, многое в армии было засекречено. Вражеские танки любой командир и сержант бригады быстро определял по рисунку, свои, даже самые новейшие, знали, а вот в самолетах разбирались плохо — все же не профиль, не для борьбы с ними готовились.

И вот тут налет был сорван с самого начала — один бомбардировщик был сбит сразу, остальные тут же разгрузили бомболюки, высыпав их содержимое на поля. Двухмоторный истребитель напоролся на очередь, задымил и стал уходить на запад, вслед за улетающими германскими самолетами. За ними погнались, преследовали невероятно быстро, куда там «чайкам» или «ишакам». Но как завершился этот бой, никто не знал — слишком далеко. Вот только зенитчики опять не стреляли, и полковник уселся в «эмку», приказав гнать к ближайшей батарее, где увидел командира дивизиона. И поразился — не прошляпили зенитчики налет, как он решил поначалу, хотя гарнизон поднялся за полчаса до начала бомбежки, получив приказ из Гродно. У орудий, вздыбивших длинные стволы в зенит, застыли расчеты, высились штабеля из снарядных ящиков, лица у всех бледные, а у капитана до крови искусаны губы, дрожат руки, а на лице не кровинки. И голос дрожащий:

— Так как стрелять, товарищ полковник⁈ Категорический приказ вчера вечером получили, чтобы огня не открывали под страхом смерти — трибуналом грозятся. Приказано на провокации не поддаваться!

— Какие на хрен провокации⁈ Это война!

Голос сорвался на высокой ноте, но Стрельбицкий уже не сдерживался:

— Это война! Нас бомбят! На вокзале поезд с людьми накрыли, десятки убитых и сгоревших заживо! А вы тут в небо глазами уткнулись, ничего не делаете! Да вас за это на месте расстрелять мало!

Начальник гарнизона ухватился за кобуру, достал пистолет — вызверился, глядя на побледневшего как смерть капитана. Но унял бушевавшую внутри ярость, только спросил звенящим от ярости голосом:

— От кого вы получили этот приказ, капитан⁈

— Из штаба ПВО, подписал командующий ВВС округа генерал-майор Копец! Санкционировал командующий округом генерал армии Павлов! Так и написано — на вражеские провокации не поддаваться, по германским самолетам огня не открывать. Категорически запрещено…

Теперь голос сорвался у капитана, он захрипел — и в эту секунду Иван Семенович понял, что тот искренне переживает за случившееся. Несколько раз выдохнул — напряжение, от которого нервы были натянуты стальными струнами, чуть схлынуло. Заговорил уже чуть спокойнее, не срываясь на крик, которым не поможешь — приказы такого уровня подлежат безусловному выполнению, пока их не отменять. А в Минске просто позабыли это сделать, можно представить какая кутерьма сейчас там творится.

— В приказе речь идет о провокациях, а началась самая настоящая война, капитан! До тебя, видимо, приказ командующего округом не дошел еще — там дано указание действовать «по-боевому»! Понимаешь, так и прописано там, «по-боевому». Ты хоть сейчас понимаешь, что наделал⁈ Огонь по вражеским самолетам приказал не открывать — это ведь можно расценить как трусость и шкурничество. Или еще хуже — предательство и пособничество врагу! И я как начальник гарнизона имею полное право предать тебя суду военного трибунала, прямо тут. Оформим бумажки, отведем тебя за орудийные дворики и перед лицом личного состава расстреляем.

Теперь Стрельбицкий полностью успокоился, глядя на побагровевшего, хоть от лица прикуривай, зенитчика. И уже спокойнее закончил:

— Так