Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Пустой наконец встал. Его силуэт колебался, как марево. Он сделал шаг, потом еще один, приближаясь. Масато не отступил. Он смотрел в тусклые огоньки глаз и видел в них… себя. Себя без прикрас. Себя без той теплой, мягкой оболочки, которую он так тщательно лепил веками.

— Ты ненавидишь насилие? — спросил Пустой, остановившись в двух шагах. От него исходил холод, как из открытого склепа. — Но ты убивал. Ты убивал Пустых. Ты убивал преступников. Ты готов был убить Гина, если бы тот дал тебе малейший шанс. И делал ты это не в ярости, не в порыве. Ты делал это хладнокровно. Точно. Эффективно. Потому что твой капитан научила тебя не только лечить. Она научила тебя резать. И тебе это нравится. Нравится чувство контроля. Нравится, когда твоя воля, твой расчет ломают чужую жизнь. Ты просто придумал для этого красивую обертку. «Защита слабых». «Поддержание порядка». Какая удобная сказка.

Масато закрыл глаза. Внутри все кричало. Кричало, чтобы он закричал в ответ, чтобы он возразил, привел доводы, доказал, что он не такой. Что он спасал, а не убивал. Что его спокойствие — не маска, а достижение. Что его страх — не слабость, а мудрость.

Но слова не шли. Они застревали в горле комьями той самой серой пыли. Потому что в каждой фразе, в каждом обвинении Пустого была доля правды. Страшной, неприглядной, голой правды.

Он открыл глаза. Пустой все так же стоял перед ним, безликий и неумолимый, как совесть.

— И что? — наконец выдавил из себя Масато. Голос его был тихим, хриплым. — Что ты хочешь? Чтобы я признал, что я — чудовище? Что я ношу маску не на лице, а на душе? Я и так это знаю. Каждую ночь. Каждый раз, когда мою руки после сложной операции, и вода не может смыть этого ощущения… этой грязи.

— Я не хочу ничего, — ответил Пустой. И в его голосе впервые появилась едва уловимая усталость, почти человеческая. — Я — не отдельная сущность. Я не желаю захватить контроль. Я не хочу власти. Я — просто то, что ты от себя отпиливал и закапывал в самый дальний угол. Страх. Гнев. Усталость. Цинизм. Желание перестать быть удобным для всех. Желание сжечь этот весь театр и дышать свободно, даже если дым будет едким. Ты создал меня, Масато. Не Айзен. Его инфекция была лишь катализатором. Семя было твое.

Он протянул руку. Рука была такой же размытой, но теперь Масато видел в ее очертаниях свои собственные пальцы, шрамы на костяшках, тонкие, жилистые вены.

— Ты боишься меня, — констатировал Пустой. — Потому что боишься правды. Признай это хотя бы.

Масато посмотрел на протянутую руку. На руины вокруг. На пепел своего внутреннего мира. Он вспомнил лицо Ханатаро, полное слез и веры. Вспомнил спокойную улыбку Уноханы, за которой скрывался океан крови. Вспомнил усталые глаза Урахары в ту ночь побега. Вспомнил, как его собственное пламя, предназначенное для исцеления, прожигало плоть насквозь.

«Я боюсь тебя, — подумал он, и на этот раз мысль была тихой, почти смиренной. — Я боюсь той части себя, которая радуется силе. Которая устала от сострадания. Которая хочет сломать, а не починить».

Он не сказал этого вслух. Не было нужды.

Но Пустой кивнул, будто услышал.

— И я — часть тебя, — произнес он. Голос теперь звучал почти как эхо собственных мыслей Масато. — Не враг. Не болезнь.

_____________***______________

Холод воровался в заброшенный цех через каждую щель: через разбитые окна, затянутые мутным полиэтиленом и заклеенные пожелтевшим скотчем, через трещины в бетонных стенах, из которых торчала ржавая арматура, как кости древнего животного. Он оседал на металлических фермах потолка инеем, выбеливал лужи на неровном полу, где стояла вода от протекшей неделю назад крыши, и окрашивал дыхание в белый, быстро тающий цвет. Зима в мире живых была пронзительной, физической, не похожей на мягкую, управляемую прохладу Сейрейтей. Здесь холод царапал горло и заставлял кожу стягиваться мурашками.

Именно здесь, среди запахов старого машинного масла, сырой штукатурки и пыли, которой было на несколько сантиметров, вайзарды устроили свою импровизированную тренировочную зону. Масато стоял посередине очищенного от хлама пространства, метров пятнадцать на пятнадцать. Под ногами скрипел гравий, смешанный со стеклом и окаменевшими комьями грязи. Рядом, на перевернутой деревянной катушке от кабеля, лежала бутылка с водой и потертое полотенце.

Его дыхание было ровным, пар от него клубился в неподвижном воздухе. Он смотрел на свои руки, на черную ткань перчаток, скрывавших узоры света, которые иногда проступали на коже. Пальцы были расслаблены. Цель сегодня была проста, почти механическая. Не продержать маску подольше. Не стать сильнее. Просто… надеть ее. Побыть в ней. И снять. Самому. До того, как тело начнет трястись от перегрузки, до того, как в висках застучит навязчивый, звериный ритм. Снять потому, что пора, а не потому, что больше не могу.

«Пятнадцать секунд, — напомнил он себе. — Стабильный базовый результат. Всё, что дальше — бонус. Или расплата».

Он закрыл глаза, отсекая унылый пейзаж цеха: ржавые станки, похожие на скелеты, груду разобранных ящиков в углу, где иногда прятались крысы. Он сосредоточился на внутреннем ландшафте — уже не на руинах, а на тихой, холодной пустоте, где теперь жил еще один голос.

— Опять этот цирк, — раздалось у него в голове. Голос Пустого. Не рычание, не скрежет. Усталое, немного раздраженное бормотание, как у человека, которого разбудили среди ночи. — Бессмысленное переодевание. Надел, постоял, снял. В чем смысл? Чтобы доказать им, что ты не сбежишь с перекошенной рожей в город?

«Чтобы доказать себе, что я решаю, когда ее носить, — мысленно ответил Масато, не открывая глаз. — А не она решает за меня».

— Ага, — язвительно протянул Пустой. — Великая философия свободы воли. Я уже зеваю. Давай быстрее, тут холодно даже на метафизическом уровне. Твоя душа промерзла насквозь, как этот грёбаный сарай.

Масато позволил углу раздражения просочиться, признал его, и… отпустил. Не подавил. Просто дал пройти сквозь себя, как сквозь сито. Он сделал глубокий вдох. Воздух в легких был ледяным, почти режущим. Он не звал силу, не концентрировал реяцу в одной точке. Он просто вспомнил ощущение. Тяжесть на лице. Шероховатость материала. Ограниченный обзор. Не как оружие. Как… факт. Часть целого.

Тепло начало растекаться от центра грудины, медленное, густое, как патока. Оно не гналось к лицу волной пожара, а поднималось, как