Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Он протянул руку, не к ним, а просто вперед, ладонью вверх. Он не звал силу. Он просто… вспомнил. Вспомнил ощущение рукояти. Вес. Баланс. Не форму меча, которую он когда-то носил у пояса. Суть. Инструмент. Выражение воли.

В его ладони, из ничего, из самого воздуха, начало струиться голубое пламя. Оно не било жаром. Оно было прохладным, живым. Оно сплеталось, конденсировалось, вытягивалось. Сначала возник контур — длинный, прямой, с легким изгивом. Затем пламя сгустилось, потемнело, обретая субстанцию, металлический блеск. И наконец, появился вес. Тот самый, знакомый, почти забытый за эти недели хаоса вес хорошо сбалансированного клинка.

Меч лежал у него на ладони. Не в ножнах. Не призванный командой. Рожденный из него самого. Из этой новой, сложной целостности.

Он сжал пальцы вокруг рукояти. Кожа перчатки скрипнула. Металл был прохладным.

Он посмотрел на Хоко, потом на Пустого. Ни тот, ни другой не исчезли. Они оставались там, на своем пепельном поле, частью пейзажа. Частью его.

— Два голоса, — проговорил Масато, глядя на лезвие, отражавшее тусклый свет этого мира. — Одна цель. Одна… ответственность.

Он не чувствовал триумфа. Чувствовал тяжесть. Не давящую, а основательную. Как вес этой новой, цельной души, которую ему теперь предстояло нести. Он больше не был проблемой, которую нужно решить. Не был гостем, которого нужно приютить. Он был тем, кто остался. И остался — осознанно.

Возвращение было похоже на всплытие из глубоких, спокойных вод. Не было рывка, не было столкновения. Просто одна реальность — серая, пепельная тишина внутреннего мира — плавно растворилась, уступив место другой. Масато открыл глаза.

Он был в своей комнате. Все так же стоял посреди нее. За окном окончательно стемнело, и стекло теперь отражало слабый свет лампы под потолком — голой, пыльной лампочки, висевшей на проводе. Он видел свое отражение: высокую, чуть склоненную фигуру в темной одежде, бледное лицо, от которого за последние недели не ушли тени под глазами, но исчезло выражение постоянной, приглушенной тревоги.

В ладони, сжатую в кулак, словно все еще держащую незримую рукоять, струилось тепло. Не жар, а именно тепло — глубинное, идущее из самого центра груди. Он разжал пальцы и посмотрел на пустую ладонь в черной перчатке. Ничего. Но ощущение оставалось. Ощущение веса. Присутствия.

«Не из ножен, — подумал он, медленно поворачивая руку. — Не по команде. Из… меня».

Он сконцентрировался на этом чувстве. Не на силе, не на желании сражаться. На самой сути. На решении быть. Быть целым. Быть тем, кто он есть сейчас — со всем, что в него вшито, встроено, привито. С фениксом и с пустотой. С тишиной и с рыком.

И тогда из его ладони, прямо из центра, из той точки, где сходились линии жизни и судьбы, вырвался первый язык пламени. Он был голубым — тем самым, чистым, необжигающим голубым, цветом неба в ясный полдень, но лишенным ослепительного сияния. Пламя было плотным, как жидкий фосфор, медленным, как патока. Оно не выстрелило, не взорвалось. Оно просто… вытекло. Вытекло из него, как кровь из раны, только без боли, только с тихим, шипящим звуком, похожим на шелест шелка.

Пламя собралось в воздухе на уровне его пояса, сгустилось в шар, а затем начало вытягиваться. Словно невидимый кузнец взял этот сгусток энергии и начал ковать его в форму, растягивая, сплющивая, заостряя. Сначала проступила рукоять — длинная, обмотанная темной, будто обгоревшей тканью, с простой круглой гардой. Затем из пламени выкристаллизовалось лезвие — прямое, двулезвийное, с легким сужением к острию. Оно светилось изнутри тем же ровным голубым светом, который отбрасывал на стены и потолок комнаты призрачные, колышущиеся тени.

И вот он был. Цельный. Реальный. Клинок висел в воздухе перед ним, слегка покачиваясь, будто в невесомости. Масато протянул руку. Его пальцы обхватили рукоять. Кожа перчатки встретила знакомую, идеально ложащуюся в ладонь текстуру. Он сжал — и в этот момент между ним и мечом произошло последнее, беззвучное замыкание цепи. Пламя, формировавшее клинок, погасло, оставив после себя холодную, матовую сталь цвета вороненого железа, по которой лишь изредка пробегали голубые всполохи, как отголоски далекой молнии.

Вес был идеальным. Не слишком легким, не слишком тяжелым. Продолжением руки.

«Теперь меч — не защита. И не проклятие. Это просто ты.»

Голос Хоко прозвучал у него в голове. Спокойно. Без торжественности, без пафоса. Как простая констатация факта, которую произносят, глядя на свершившееся: «Дождь пошел». «Меч вернулся». «Это — ты».

И в этот самый момент что-то внутри него распахнулось. Не прорвалось, не взорвалось. Распахнулось, как тяжелые, наглухо закрытые ворота, которые наконец-то освободили от запоров. Волна духовного давления — чистой, неискаженной, неагрессивной, но невероятно плотной силы — вырвалась из него и прошла сквозь стены, сквозь пол, сквозь потолок старого дома.

Это было не как раньше. Раньше его реяцу было точным, сконцентрированным, как скальпель. Теперь… теперь оно было как глубокое озеро. Такое же спокойное на поверхности, но в глубине таящее неисчерпаемые, темные, холодные пласты. Благодаря Пустому, благодаря тому инстинктивному, бездонному источнику выживания, его резервуар стал не просто большим. Он стал глубоким. И сейчас это озеро вышло из берегов, заявив о своем существовании всему, кто мог его почувствовать.

Эффект не заставил себя ждать.

Прямо под его комнатой, на первом этаже, грохнула дверь, сорванная с петли от резкого, инстинктивного выброса силы. Послышались крики, ругань, топот быстрых ног по лестнице. Через мгновение дверь в его комнату с треском распахнулась, ударившись о стену.

Первым ворвался Шинджи Хирако. Его лицо, обычно отмеченное скептической усмешкой, было напряжено, глаза сужены до щелочек. Он не был в маске, но в его позе читалась готовность активировать ее в долю секунды. За ним, почти наступая на пятки, втиснулся Кенсей — огромный, мрачный, с кулаками, уже сжатыми так, что костяшки побелели. Позади них, в тесном коридоре, мелькали другие фигуры: Роуз с гитарой в руках, будто собиравшийся использовать ее как дубину; Лав с перекошенным от беспокойства лицом; Хиори, уже материализовавшая свой дзампакто.

— Что, неужели опять началась трансформация!?… — начал было Шинджи резким, сдавленным голосом, но фраза замерла у него на губах.

Он увидел. Они все увидели.

Масато стоял посреди комнаты. На нем не было ни клочка маски. Никаких костяных наростов. Ни искаженных черт. Он был в своей простой темной одежде, куртка была расстегнута. Лицо его было спокойным, даже…