Блич: Целитель - Xiaochun Bai

голые, чёрные ветви деревьев, покрытые липкими почками, и особенный, влажный воздух, в котором уже витало обещание сырой земли и первой травы. Прошло несколько месяцев. Не бурей, не катастрофой, а просто чередой дней, которые складывались в недели, а недели — в привычный, неровный ритм жизни в старом доме.

Масато сидел на крыльце заднего входа, том самом, где доски скрипели под определённой, знакомой нотой. Он чистил картошку. Небольшой, потёртый тазик стоял у него между ног, тусклый нож в его руках двигался размеренно, снимая длинную, почти непрерывную спираль кожуры. Рядом, на расстеленной газете, уже лежала горка чистых, влажных, желтоватых клубней. Эта работа была его сегодняшней «домашней обязанностью» — ротация, установленная Хиори с железной дисциплиной. Через открытую на кухню дверь доносились звуки: шипение чего-то на сковороде, лязг посуды, голос Лава, что-то громко рассказывающего с пафосом.

Он был здесь. Просто здесь. Не временный гость, чьё пребывание измерялось днями до следующего срыва. Не эксперимент, за которым следят с протоколом в руках. Он стал частью этого хаотичного механизма. Спал в своей комнате, где теперь на столе лежали не только стандартные принадлежности, но и парочка зачитанных книг по медицине, принесённых Хачигеном «на всякий случай». Участвовал в патрулях, которые были скорее прогулками с целью «освежиться и посмотреть, не шалят ли мелкие пустые». Он мог носить маску теперь — не долго, минут пять-семь стабильно, — но главное было не в длительности. Главное было в том, что когда он её снимал, в голове не стоял вой, а звучало лишь сухое, немного саркастичное замечание: «Ну вот, спектакль окончен. Можно и отдохнуть». Это было сосуществование. Не идеальное, не дружеское, но работающее. Как скрип этой самой ступеньки под ногами — раздражает, но ты уже знаешь, где наступить, чтобы звук был тише.

«Семья, — подумал он, откладывая очищенную картофелину в кучку. — Странное слово. Не совсем точное. Но и другое не подходит. «Команда» звучит слишком официально для этого дома, где Роуз мог устроить импровизированный концерт в три часа ночи, а Кенсей храпел так, что дребезжали стёкла.»

Он как раз закончил с последней картофелиной, вытер руки о старые рабочие брюки (тоже часть нового, не шинигамийского гардероба), когда почувствовал, вернее, уловил краем духовного восприятия — возвращение. Не всплеск, не тревогу. Просто знакомую сигнатуру, входящую в периметр.

Шинджи Хирако появился из-за угла дома. Он возвращался с одного из своих бесцельных, как он их называл, «патрулей-прогулок». Обычно он приходил с усмешкой, с какой-нибудь глупой историей о том, что увидел, или с саркастичным комментарием о скуке Каракуры. Но не сейчас.

Он шёл медленно, не размашисто, а как-то… вдумчиво. Его руки были засунуты в карманы лёгкой весенней куртки, плечи слегка сгорблены. На лице не было привычной маски равнодушия или иронии. Было выражение глубокой, непритворной озабоченности. Его взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то внутрь себя, будто он всё ещё прислушивался к чему-то, что услышал на улице.

Он прошёл мимо Масато на крыльце, даже не кивнув, что было совсем уж нехарактерно. Просто шагнул через порог в их дом.

Масато замер с тазиком в руках. Не страх шевельнулся в нём, а тихая, знакомая настороженность. Не к опасности. К изменению паттерна. Шинджи в таком состоянии он не видел никогда.

Прошло минут десять. Из-за двери доносились обычные звуки, но в них вкралась какая-то новая нота — приглушённость, прерывистость разговора. Потом дверь распахнулась. На пороге стояла Хиори. На её лице тоже не было обычной раздражённой деловитости. Была сосредоточенность.

— Всё, хватит ковыряться с картошкой, — сказала она коротко, без предисловий. — Иди в гостиную. Сейчас. Шинджи собирает всех там.

— Что случилось? — спросил Масато, вставая и отставляя тазик в сторону.

— Не знаю, — честно ответила Хиори, и это «не знаю» прозвучало тревожнее любой конкретики. — Но Шинджи вернулся и выглядит так, будто увидел призрака. И не смешного. Собрал всех. Без шуток.

Она развернулась и ушла назад в дом. Масато вытер руки окончательно, стряхнул с колен картофельные очистки и последовал за ней.

Гостиная, обычно место хаоса — с разбросанными подушками, гитарой Роуза в углу, журналами на полу, — преобразилась. Все уже были там. Кенсей сидел в своём привычном кресле, но не развалившись, а собранно, его массивные руки лежали на подлокотниках, пальцы слегка постукивали. Роуз стоял у камина (не работающего, чисто декоративного), прислонившись к нему плечом, его лицо было серьёзным, без намёка на обычную театральность. Лав сидел на краю дивана, перестав жестикулировать, что для него было равносильно молчанию. Хачиген и Лиза стояли у книжных полок, их позы были нейтральными, но внимание — абсолютным. Маширо, обычно витающая где-то в облаках, сидела на подоконнике, сжавшись в комок, и смотрела на Шинджи широко открытыми глазами.

Шинджи стоял посреди комнаты. Он не расхаживал. Не садился. Просто стоял, и его фигура в этом привычном беспорядке казалась странным, твёрдым стержнем.

— Все тут? — спросил он, когда Масато закрыл за собой дверь. Его голос был ровным, но в нём не было ни капли обычного напускного панибратства или скуки. Он был… деловым. И от этого становилось не по себе.

— Давай уже, Хирако, — хрипло проговорил Кенсей. — Ты выглядишь так, будто проглотил осу. Что там?

Шинджи медленно обвёл взглядом всех присутствующих. Его взгляд задержался на Масато на секунду дольше, будто отмечая его присутствие как нечто значимое в этом контексте.

— Я гулял. В районе старой средней школы, что на окраине, — начал Синдзи. Он говорил чётко, без лишних слов. — Ничего особенного. Тихий район. Дома, деревья, пара магазинчиков. Патрулировал, как обычно, на автопилоте. И тут… я почувствовал не всплеск. Не выброс. Даже не искажение. Паузу.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Паузу? — переспросил Роуз, нахмурившись. — В потоке реяцу? Как дыру?

— Не дыру. Не пустоту. Именно паузу, — настаивал Шинджи. — Как если бы в симфонии, которую играет весь этот мир — мир живых, наш мир, всё — вдруг пропал один инструмент. Не заглушили. Не сломали. Он просто… перестал издавать звук на одну долю такта. А потом снова включился. Но эта доля такта… она была неправильной. Не так, как должно быть. Не так, как было всегда.

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте впервые сквозь деловитость пробилась настоящая усталость.

— Я стал слушать. Внимательнее. Не искать мощный источник. Искать… сбой в ритме. И нашёл его. Он повторялся. Нерегулярно, слабо, почти на грани