Блич: Целитель - Xiaochun Bai

холодного огня. Одежда — простые светлые штаны и рубашка свободного покроя — сидела на нем безупречно, подчеркивая совершенные, почти слишком правильные пропорции. Лицо было спокойным, прекрасным и абсолютно чуждым. И глаза… за тонкими стеклами очков с изящной металлической оправой горели темно-красные, как запекшаяся кровь, угли. Они светились изнутри тем самым завораживающим, безмерным сиянием, перед которым все вокруг действительно казалось блеклым, временным, ненастоящим.

Масато не почувствовал страха. Его глаза расширились от шока. Он понял, кто тогда помог ему подавить пустого. Не почувствовал и былого трепета. Была лишь глубокая, почти усталая ясность.

Хоко поднял взгляд. Его движения были плавными, лишенными суеты.

— Ты изменился, — сказал Хоко. Его голос был низким, мелодичным, и каждый звук в нем был отчеканен, как монета. В нем не было ни величия, ни упрека. Просто констатация, произнесенная усталым, но внимательным ученым.

— Место изменилось, — ответил Масато. Его собственный голос прозвучал обыденно в этой странной тишине.

— Место отражает хозяина, — Хоко сделал небольшой, едва заметный жест рукой, обведя горизонт. Пламя на его руке на мгновение вспыхнуло чуть ярче. — Архитектура души была нарушена. Грубо, быстро, необратимо. Внедренный элемент был не просто инородным телом. Он был… реактивным. Он начал перестраивать все вокруг под свои нужды. Старые схемы перестали работать. Связь истончилась. Потому я отступил.

«Отступил. Не предал. Не был изгнан. Просто… отступил», — пронеслось в голове Масато.

— Почему не сказал ничего? — спросил он вслух.

— Что бы я мог сказать? — Хоко слегка наклонил голову набок. За стеклами очков красные глаза казались бездонными. — «Держись, хозяин, твою душу переделывают в чудовище»? Ты и так это чувствовал. Я — не твой утешитель. Я — отражение твоей сути. А твоя суть в тот момент была хаосом, болью и борьбой за выживание на самом примитивном уровне. Моя форма, мой голос были бы в том хаосе просто еще одним шумом. Бесполезным.

Это было жестоко честно. И, как и слова Пустого, лишено злобы. Это был отчет.

— А теперь? Архитектура перестроилась? — спросил Масато.

— Стабилизировалась, — поправил его Хоко. — Обрела новую, временную… форму равновесия. В ней есть место для прежних функций. И для новых. Но они не могут работать по-старому. Старый формат — меч в ножнах, четкая иерархия, призыв по команде — был сломан. Он больше не отражает реальности. Ты больше не просто шинигами с дзампакто. Ты — иное. Соответственно, и я являюсь тебе иным образом.

Из пепельной дымки, метрах в пяти справа от Хоко, материализовалась другая фигура. Не резко. Она словно сгустилась из самого воздуха, из теней, отбрасываемых сиянием Хоко. Это был силуэт, знакомый по разговору в руинах. Пустой. Но теперь его контуры были чуть четче, чуть плотнее. Он не был просто тенью. Он был похож на негативное изображение Масато, вырезанное из темноты и холода. Он молчал, скрестив руки на груди, наблюдая.

Хоко повернул голову в его сторону. Не враждующе. С тем же холодным, аналитическим интересом.

— Он — часть новой архитектуры, — сказал Хоко, обращаясь к Масато, но глядя на Пустого. — Не болезнь. Не враг. Инструмент выживания, принявший форму, которую диктует поврежденная среда. Грубый, примитивный, но… эффективный. Он всё это время защищал ядро, когда я не мог этого сделать.

Пустой фыркнул. Звук был сухим, похожим на скрип камня по камню.

— Защищал? Я просто был единственным. Единственным, кто не прятался за красивыми словами о свете и исцелении, пока всё вокруг рушилось. Я — то, что осталось, когда твой прекрасный феникс улетел греться на солнышке.

Хоко не стал спорить. Он лишь кивнул, как будто принимая это замечание к сведению.

— Именно. Ты — то, что осталось. Инстинкт. Воля к существованию любой ценой. Тень, которую отбрасывает даже самый чистый свет. Без тебя ядро могло бы быть уничтожено. Но без меня… — Хоко снова посмотрел на Масато, — …без направляющей формы, без цели, отличной от простого «быть», ты остался бы лишь этим инстинктом. Зверем в костяной маске.

— А теперь? — Масато посмотрел то на одного, то на другого. Два голоса. Две формы. Обе — в нем. — Что теперь? Вы будете бороться за контроль?

Хоко и Пустой обменялись взглядами. Если это можно было так назвать. Это был не взгляд противников. Скорее, двух специалистов, оценивающих одну и ту же проблему с разных сторон.

— Борьба — это прежний формат, — сказал Хоко. — Хаос. Она привела к разрушению сада. Новая архитектура, если она хочет быть устойчивой, должна предполагать иное взаимодействие.

— Сосуществование, — произнес Пустой, и в его голосе не было привычной язвительности. Была та же усталая констатация, что и у Хоко. — Я — фундамент. Грубый, прочный, живучий. Я удерживаю эту развалину от окончательного распада. Обеспечиваю базис. Выживание. Этот фрик, — он кивнул в сторону Хоко, — обитатель верхних этажей. Форма, стиль, направление. Тот, кто решает, как жить, а не просто жить. Без меня ты — красивая картинка без холста. Без тебя я — бесформенный кусок глины.

Масато слушал, и в нём что-то щелкнуло, как замок в сложном механизме. Он смотрел на Хоко — на воплощение исцеляющего пламени, силы, которую он всегда считал своей сутью, но которая оказалась лишь одной из граней. Он смотрел на Пустого — на воплощение страха, ярости, животной воли, которую он так боялся и отрицал, но которая спасла его, когда изящное пламя оказалось бессильно.

Они не спорили. Они просто занимали свои места в новом, причудливом, но прочном здании его души.

— Значит, я не обязан выбирать, — тихо сказал Масато. Он говорил не им. Он говорил самому себе, проверяя новую мысль на звук. — Между светом и тьмой. Между целителем и монстром. Между… вами.

Хоко снова кивнул. Пламя в его волосах колыхнулось.

— Выбор предполагает отвержение одной части в пользу другой. Ты не можешь отвергнуть фундамент, не разрушив все здание. Не можешь снести верхние этажи, не лишив смысла то, что внизу. Ты должен принять архитектуру целиком. Со всеми ее трещинами и новыми пристройками.

Пустой молча наблюдал. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно означало согласие.

Масато глубоко вдохнул холодный, пепельный воздух своего внутреннего мира. Он чувствовал их обоих. Хоко — как тихую, мощную потенцию в груди, готовую облечься в пламя и форму. Пустого — как глубинную, звериную уверенность в мышцах, в костях, в инстинктах. Они не мешались. Они занимали разные пространства. Были разными голосами