Блич: Целитель - Xiaochun Bai

опустил половину уничтоженной маски, взял с катушки полотенце, вытер лицо. Ткань была грубой, но приятной. Он сделал несколько шагов и присел на тот же обломок плиты, но подальше от Кенсея, прислонившись спиной к холодной стене. Слабость накатывала волнами, но это была правильная слабость — после усилия, а не после битвы.

Он закрыл глаза, откинув голову. Внутренний мир не был пустым. Там, в его тишине, присутствовало нечто большее, чем руины. Присутствовало… пространство. Просто пространство. Не занятое войной, не заваленное обломками старой личности. Свободное место. И в этом пространстве был голос. Больше не воющий от боли или голода. Не рычащий от ярости. Просто… голос.

— Неплохо, — сказал Пустой. Его тон был нейтральным, слегка усталым, как будто он тоже проделал работу. — Мы устали оба. Зато без истерик и вырванных когтей. Скучновато, честно говоря. Но, полагаю, сносное начало.

Масато не ответил. Уголок его губ дернулся едва уловимым движением. Не улыбка. Что-то вроде тени от улыбки.

Он сидел, слушая, как Кенсей через площадку чавкает апельсином, как где-то далеко гудит город, как ветер гуляет по щелям цеха, играя на них, как на расстроенной флейте. Он чувствовал тяжесть маски на коленях, которая почти рассыпалась, холод стены за спиной, усталость в мышцах. И еще он чувствовал границу. Не ту, что сжимала его, как тиски. А ту, что… отодвинулась. Всего на шаг. На эти двадцать секунд. Он был все еще один в этой холодной коробке из бетона и ржавчины. Но одиночество это было иного качества. Оно не давило. Оно просто было. Как стена, как холод, как запах апельсина — часть пейзажа, а не тюрьмы.

Он открыл глаза, глядя в серое, высокое пространство под крышей, где висели старые крюки для кранов. «Я все еще здесь, — подумал он. — И оно — все еще здесь. И мы… пока не мешаем друг другу дышать». Это было не счастье. Не победа. Это было простое, немудреное расширение границ того, что можно было назвать «собой».

Тишина, наступившая после тренировок, была густой и полновесной, как осевшая пыль на мебели в заброшенной комнате. Она не была пустой. Ее наполняли обыденные звуки старого дома вайзардов: где-то на кухне тонко звякала посуда, которую мыла Хиори, ворча себе под нос о чьей-то неаккуратности. Из гостиной доносились приглушенные, прерывистые звуки гитары — Роуз что-то наигрывал, сбивался, начинал сначала. За стеной кто-то ходил, и половицы под ногами издавали свой особенный, знакомый скрип — шаг тяжелый, неторопливый, вероятно, Хачиген. В воздухе витал запах — смесь старого дерева, воска для полов, слабого аромата чая и чего-то неуловимого, металлического, что всегда сопровождало сконцентрированную духовную энергию.

Масато стоял в своей новой комнате, если это можно было так назвать, которую ему недавно выдали, ибо в его старом углу было слишком холодно и небезопасно для здоровья. Небольшое помещение на верхнем этаже, когда-то, судя по вбитым в стены крюкам, служившее чуланом для хранения. Сейчас здесь стояла простая кровать, стул, небольшой стол у окна. Он смотрел в окно, за которым медленно сгущались зимние сумерки. Небо было свинцово-серым, низким, обещающим снег. На оголенных ветках дерева во дворе качалась на ветру одинокая, помятая пластиковая бутылка, зацепившаяся за сучок.

Он ждал. Он осознал это с легким удивлением, оторвавшись от созерцания бутылки. Его тело, его сознание были настроены на определенный ритм последних недель: завтрак, затем общее собрание в гостиной, где Шинджи или Хиори раздавали задания, комментировали прогресс, ставили задачи на день. Потом тренировка. Потом — разбор, короткие, колкие замечания, иногда — редкое, сухое одобрение. Вечер — ужин в общей кухне, за большим, поцарапанным столом, под перепалку и подколы.

Но сегодня утром не было собрания. За завтраком все просто ели. Шинджи, погруженный в чтение какого-то старого журнала с мотороллерами на обложке, лишь кивнул ему в ответ на кивок. Хиори бросила ему бутерброд со словами «Не чавкай», но это была ее обычная манера, а не начало инструктажа. После еды все просто разошлись. Никто не сказал: «Масато, сегодня будем отрабатывать удержание на двадцать пятой секунде». Никто не спросил: «Как самочувствие? Не тянет ли на левый глаз?»

Он стоял и ждал приказа, указания, знака. А его не было.

«Они… заняты своими делами, — медленно додумал он. — Они не проверяют».

Это было странно. Не тревожно. Не обидно. Странно, как тиканье часов, к которому привык, а потом они вдруг останавливаются, и в наступившей тишине слышно собственное дыхание. Он был предоставлен сам себе. Не как гость, за которым нужно присматривать. Не как эксперимент, требующий постоянного мониторинга. Как… часть этого хаотичного быта, которая может сама решить, что ей делать.

Он повернулся от окна, и взгляд его упал на спинку стула, где висела его новая куртка — темная, с высоким воротником, купленная в тот самый полугротескный поход с вайзардами. Она висела просто так. Не как символ. Как одежда.

И тогда пространство комнаты как будто сжалось, а потом резко распахнулось во что-то иное. Не было потери сознания. Не было погружения в медитацию. Это было похоже на то, как взгляд неожиданно находит фокус на обоях, и весь узор складывается в четкую картинку. Одна секунда он видел стены, кровать, куртку — а следующую он уже был там.

Во внутреннем мире.

Он стоял на том же месте, где был сад, где были руины. Теперь это было… ровное, серое пространство. Пепел, который когда-то лежал хлопьями, теперь уплотнился, стал похож на грунт, на утоптанную землю после сильного дождя. Трещины в «небе» и на «земле» никуда не делись, они замерзли в своем новом состоянии, как шрамы, которые уже не болят, но и не исчезают. Воздух был холодным, чистым, без вкуса пыли и тлена. Он пах… ничем. Пространством. Просто пространством после пожара, когда огонь выжег все, что мог, и ушел, оставив только возможность нового роста. Пока что — только возможность.

И посреди этого ровного, пепельного поля стоял Он.

Хоко.

Не гигантская птица из пламени. Не голос из ниоткуда. Молодой человек, но с невероятной, безвозрастной статичностью в позе. Он стоял, слегка склонив голову, будто разглядывая что-то у своих ног. Его волосы, черные, как смоль, были не просто черными. Каждый волосок был окаймлен, охвачен, пронизан крошечным, живым голубым пламенем. Оно не жегло, не пылало — оно струилось, как шелк, образуя вокруг него едва уловимое сияние, живую мантию из