Блич: Целитель - Xiaochun Bai

вода в сосуде, заполняя контуры. Он почувствовал знакомое давление на скулы, на переносицу, на лоб. Не болезненное. Напоминающее тяжесть хорошего, качественного шлема.

Когда он открыл глаза, мир изменился. Не окрасился в багровые тона ярости, не поплыл, как в бреду. Он просто стал… четче. Контрастнее. Серые стены цеха проступили каждой трещиной, каждым потеком ржавчины. Иней на металле заиграл миллионами крошечных кристаллов. Звук — далекий гул машин за пределами склада, скрип металла на ветру — стал объемным, разделился на слои.

Маска была на месте. Он знал это без необходимости дотрагиваться. Он видел край клювовидного выроста в нижней части поля зрения. Дышалось через нее иначе — воздух входил с легким свистом, нагревался внутри и выходил уже теплым, создавая двойную струйку пара.

— Раз, — произнес он вслух. Голос звучал приглушенно, измененно, искаженно, резонируя внутри костяного шлема. Не чужой. Его собственный, но пропущенный через фильтр.

Он начал двигаться. Не атаковать воображаемых противников, не метать серо в мишени из ржавых бочек. Он просто шел. Медленно, размеренно, по периметру очищенной зоны. Каждый шаг был осознанным. Он чувствовал, как вес тела распределяется, как ступает нога на гравий, как отзывается в суставах. Пятнадцать секунд — это не так мало, когда ты отсчитываешь каждый момент. Он дошел до стены, где на бетоне кто-то давно вывел баллончиком нечитаемую теперь надпись. Коснулся ее черной перчаткой. Бетон был шершавым, холодным, абсолютно реальным.

— Пять, — сказал он себе, поворачиваясь.

В углу, на обломке бетонной плиты, сидел Кенсей. Не в тренировочной форме, а в своем обычном мешковатом свитере и стоптанных кедах. Он не наблюдал пристально. Он просто сидел, сгорбившись, и чистил апельсин. Длинные, острые ногти ловко снимали цедру длинной спиралью. Запах цитруса, резкий и живой, тонкой нитью вплелся в запахи цеха. Он даже не смотрел на Масато. Просто чистил апельсин, будто это было самое важное дело на свете.

«Не страхует. Учитывает, — мелькнуло у Масато. — Я не объект. Я — часть фона. Часть этого беспорядка».

Эта мысль была странно спокойной. Не обидной. Освобождающей.

— Десять, — отсчитал он, проходя мимо груды ящиков.

В голове было тихо. Пустой не комментировал движение. Он просто присутствовал. Как тихий гул в ушах, на который перестаешь обращать внимание.

Масато поднял руку, разглядывая перчатку. Ткань была плотной, прочной. Из-под края, у запястья, на мгновение пробился тусклый, бирюзовый свет — отголосок энергии, питавшей маску. Он не испугался. Не попытался подавить. Он наблюдал, как свет пульсирует в такт чему-то, что было глубже, чем сердцебиение, и затем гаснет.

— Пятнадцать.

Время вышло. Тот базовый результат, что они с Хирако определили как «стабильный». Тело не дрожало. Сознание было кристально чистым. Он мог бы продолжить. Ощущал запас, узкую полоску ресурса, который еще не начал стремительно таять.

«До двадцати. Не больше. Выйти за границу. И вернуться. Самому».

Он сделал еще круг. Шаг стал чуть увереннее, чуть быстрее. Он сосредоточился на дыхании — этом странном, свистящем звуке внутри маски. Контролировал его. Делал ровным. Основа всего. Дыхание, затем движение. Движение, затем форма. Форма, затем…

— Ты начинаешь заигрываться с этим, — вдруг прозвучал голос Пустого, беззлобно, почти с любопытством. — Нравится тебе эта резкость, да? Видеть все эти ничтожные детали. Чувствовать, как холод облизывает края маски, но не может добраться до кожи. Это же… власть. Самая простая. Власть над собственным восприятием.

«Это не власть. Это просто иной способ видеть, — парировал Масато мысленно, не сбивая шага. — Как очки. Или мои Глаза».

— Очки не делают тебя сильнее. Не заставляют других нервно поглядывать в твою сторону, — Пустой издал нечто вроде фырканья. — Вон, даже этот увалень с апельсином… видишь, как он перестал чистить? Не смотрит, но слушает. Оценивает. Он чувствует разницу. Между «сдерживаемым зверем» и… тобой. С маской. Это другой запах.

Масато бросил взгляд на Кенсея. Тот действительно замер, с половинкой апельсина в одной руке и длинной спиралью цедры в другой. Его глаза, обычно сонные, были теперь прищурены, внимание направлено куда-то в пространство перед ним, но Масато знал — он следит. Не как надзиратель. Как партнер, оценивающий изменения в схеме боя.

— Восемнадцать.

Началось. Легкая дрожь где-то глубоко в основании позвоночника. Не паника. Усталость. Как мышцы после долгой, статичной нагрузки. Маска не становилась тяжелее, но ее присутствие начало требовать внимания. Не агрессивно. Настойчиво. Как долгий, немигающий взгляд.

«Пора, — понял он. — Следующие две секунды — уже не устойчивость. Это падение вперед. Можно упасть. А можно… шагнуть назад».

— Девятнадцать.

Он остановился. Ровно посередине площадки. Гравий хрустнул под подошвами. Он поднял руки, медленно, плавно, ладонями к лицу. Перчатки чернели на фоне серого света, падающего сверху. Это был не спазм, не попытка сорвать мешающую вещь. Это был осознанный жест. Как расстегивание тугого воротничка в конце долгого дня.

Его пальцы нашли нижний край маски, там, где она встречалась с кожей шеи. Материал был теплым, почти живым на ощупь. Он не впивался в плоть. Он просто… был.

— И что ты чувствуешь сейчас? — спросил Пустой, и в его голосе не было ни язвительности, ни насмешки. Был просто вопрос. — Перед тем как снять щит? Страх? Облегчение? Сожаление, что спектакль окончен?

Масато задумался на долю этой последней секунды. Что он чувствовал? Не триумф. Не истощение. Нечто более сложное.

«Тишину, — ответил он сам себе. — И выбор».

— Двадцать.

Его пальцы сжались. Не дернули. Потянули. Плавно, с равномерным усилием, вверх и вперед.

Было ощущение не срыва, а… разделения. Как снятие второй кожи, которая на мгновение прилипла, а затем отошла легко и бесшумно. Холод ударил в лицо — резкий, чистый, обжигающий кожу, которая только что была под защитой. Воздух ворвался в легкие без свиста, полной грудью, пахнущий пылью, металлом и далеким апельсином.

Маска осталась в его руках. Тяжелая, безжизненная теперь, просто кусок странного, костяного материала. Он смотрел на нее, чувствуя, как дрожь из глубины позвоночника растекается по всему телу, превращаясь в глубокую, костную усталость. Спустя секунду, маска начала распадаться в пыль. Пот выступил на лбу и мгновенно остыл. Он дышал глубже, восстанавливая ритм.

Кенсей через площадку свистнул — коротко, одобрительно. Не аплодисменты. Просто метка: «Видел. Принял к сведению». Затем он сунул в рот дольку апельсина и снова наклонился над своим фруктом, его внимание растворилось, как будто ничего особенного и не происходило.

Масато