Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

«Ртути нет и не будет старым путём. Южный канал закрыт не ценой. Люди приходили к моему поставщику раньше меня и взяли всё, что было, и сказали, что возьмут впредь. Кто — пишу не здесь. Олс везёт длиннее. Жди его. Береги порох».

Я прочитал дважды. Сложил.

— Олаф. Покорми его, дай сухое. Назад поедет утром, не сегодня.

Возчик ушёл с молодым к кухне. Олаф остался.

— Плохо? — спросил он.

— Ртуть не задержалась. Её перекупили раньше Марта. Тот, кто перекупил, сказал, что будет брать и дальше.

Олаф смотрел на меня бельмом и здоровым глазом сразу, как умел только он.

— Значит, мы не ждём поставку. Мы ждём, когда тот, кто забрал ртуть, объявится сам.

— Да.

Он помолчал. Потом сказал то, чего я ждал от него с самого утра, но что он держал до вечера.

— Барон. Ночью был второй.

Я повернулся к нему.

— У северного угла?

— Нет. Дальше. Не у забора. На западном склоне, над шахтным выходом. Иг сидел на башне, как вы велели, смотрел северный угол. А этот пошёл не к углу. Иг увидел его сбоку, у самого края обзора, и потерял за гребнем.

— Когда?

— Перед рассветом. Иг не уверен в часе. Луны не было.

— Один?

— Видел одного. Это не значит, что один.

Мы пошли к западному склону вдвоём. Олаф впереди, я следом. Земля подсохла сверху, но под ней держалась сырость. У края гребня, там, где склон падал к шахтному устью, трава была примята. Не борозда, как у забора. Лёжка. Кто-то лежал тут, на животе, и смотрел вниз. Отсюда был виден вход в шахту, тропа от него к кузне и угол двора, где стояли крытые навесы.

Не забор он мерил. Не ворота. Шахту.

Я присел у лёжки. Примятая трава ещё не поднялась. Рядом, в грязи у камня, остался отпечаток локтя и носка сапога. Сапог хороший, городской, не крестьянский чёбот. Шов на ранте ровный.

Человек лежал головой к устью, ногами к гребню, чтобы при нужде откатиться за край и встать уже невидимым снизу. Трава примята не пятном, а вытянуто, как мнётся под телом, которое раз-другой переложилось. Ночь стояла холодная. Он пролежал в этом холоде час, может два, ради того, что ему нужно было сосчитать.

— Что отсюда видно ночью, — спросил я. Не Олафа. Себя.

Олаф ответил всё равно.

— Фонарь у устья. Кто с ним входит, кто выходит. Если светит, видно, сколько раз открыли дверь. Днём видно тропу и людей. Ночью только огонь.

— Значит, он считал не людей. Людей ночью не сочтёшь. Он считал, когда шахта живёт. Утром, в обед, к ночи. Сколько раз спускаются, сколько носят.

— Зачем ему это.

— Чтобы знать, когда у устья пусто. Когда можно спуститься самому и не встретить никого.

Олаф постоял, глядя вниз на тёмный зев входа.

— Тогда он придёт не смотреть. Он придёт внутрь.

— Олаф. Он смотрел шахту.

— Я вижу.

— Не Функа он искал. И не забор. Он считал, сколько людей входит в шахту и сколько выходит, и куда идёт тропа от устья.

Олаф провёл пальцем по краю отпечатка.

— Городской сапог. Шов как у того, кого Крис рисовал. Клиновидная борода, шрам у уха.

— Может, он. Может, другой такой же.

Я встал. Снизу, от устья, доносился ровный шёпот канавы. Рогожа висела там, в темноте, над сухими досками, и за досками лежало серебро, о котором не должен был знать никто, кроме узкого круга. А кто-то лежал на этом склоне перед светом и смотрел на вход, считая людей.

Серебро могло утечь не через Функа. Через любого, кто проболтался в Серой Броде про «непонятную породу». Через Дана, который не знал, что вёз. Через слух, который не нуждается в предателе.

— Олаф. С сегодняшней ночи смотрим не северный угол. Смотрим западный склон. Иг на башню, второй человек ниже, у кузни, чтобы видеть гребень снизу. Если он придёт третий раз, я не хочу его спугнуть. Я хочу знать, куда он уходит.

— Взять его не хочешь?

— Не сейчас. Один взятый разведчик скажет, что послан смотреть. Я и так знаю, что послан. Мне нужен не он, а тот, к кому он ходит с тем, что увидел.

Олаф кивнул. Ему это было ближе, чем мне. Он всю жизнь ловил людей, а не плавил металл.

— А Функ?

— Функ на кухне. Если канал ожил снова, он ожил не через забор и не через Функа. Он ожил через шахту и слух. Функ нам теперь не приманка. Функ теперь просто человек, который не должен болтать.

Лор пришёл после обеда, как приходил каждый день. День стоял сухой. Сел, разложил листок, карандаш. Я уже знал, что слушать буду вполуха: голова была на западном склоне.

— По порядку?

— Давай.

— Грит на кремне. Раст подтвердил: первый ушёл вниз, два собрал рядом. Завтра привыкнет. Запас восемьдесят один, считаю без Грита.

— Дальше.

— Зир на отдыхе, к печи не подходит. Серт на бронзе один. Большой тигель завтра, меха держат его люди.

— Знаю. Бурт?

— Чистовую двенадцатой кончил. Старый резец отложил. Тринадцатый ждёт нового.

Я кивал, и Лор видел, что я не здесь. Он дописал строку и не перевернул листок.

— Барон. Вы про склон думаете.

— Думаю.

— Скажите, что записать про склон, чтобы я знал, чего двору ждать. Люди уже шепчутся, что Олаф с утра ходил к гребню и осматривал траву.

Я подумал. Слишком много правды двору давать было нельзя. Серебро держали трое, кроме меня: Эверт, Олаф, Лор. Грош и Ленц знали про «непонятную породу», но не про серебро. Если по двору пойдёт, что чужой считает шахту, к шёпоту про породу прибавится шёпот про то, ради чего чужой считает.

— Запиши коротко: у северного периметра ночью был чужой ход, наблюдение усилено. Про склон, про устье, про рогожу не пиши. Двору хватит того, что Олаф смотрит.

Лор записал ровно эти слова и убрал листок.

— И ещё, — сказал он, вставая. — Если завтра большой тигель вас выжмет, а ночью придёт тот же чужой, двор будет держать Олаф, а не вы. Я хочу, чтобы вы это сказали Олафу сами, при мне, сегодня. Чтобы завтра ночью никто не ждал вашего слова.

Он был прав во второй раз за день. Я не любил это, но он был прав.

— Скажу. После ужина.

Вечером я снова спустился в штрек. Ленц чистил лопату о камень, Грош сматывал верёвку с ворота. Эверт стоял у канавы.

— Сухо? — спросил я.

— Сухо. Канава вычистила