Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

Он сел. На этот раз медленнее, чем велели.

Серт глянул в тигель через закопчённое стекло, прикрыв глаза ладонью.

— Пошло, — сказал он тихо. — Середина дошла до края. Светлеет ровно.

Я почувствовал это раньше, чем он сказал. Зерно перестало бороться. Марганец вошёл в железо, связал то, что без него ушло бы в шлак и пустоту. Сталь стала однородной по всему телу тигля. Не пятнами, как у первых плавок, а сплошь.

— Ещё четверть часа, — сказал я. Голос вышел не такой, как хотел. Глуше.

Четверть часа я держал на остатке. Это было хуже всего. Когда уже почти, когда осталось не свалить, а донести. Спина горела, пальцы на правой руке свело, хотя я ими ничего не держал. Дар не в пальцах, но тело не знает этого и сводит то, что ближе.

— Снимай, — сказал Серт.

Двое подняли тигель щипцами, понесли к изложнице. Я отпустил металл.

Отпустить хуже, чем держать. Пока держишь, ты внутри работы, и она тебя несёт. Отпустил — и работа уходит, а ты остаёшься со всем, что отдал. Стена качнулась. Я сел прямо там, где стоял, на земляной пол, спиной к каменной кладке. Не от слабости в ногах. От пустоты.

Зир оказался рядом первым. Не Серт.

— Воды, — сказал он кому-то. Мне: — Голову не опускайте. Дышите ртом.

Я знал это лучше него. Дышал ртом и не опускал голову.

Серт лил металл в изложницу. Я слышал шипение, видел красный отсвет на потолке. Слиток выходил длинный, под заготовку. Сталь с марганцем. Та, из которой Бурт выкует резец, который не сколется на тонкой линии.

Если выкует. Сегодня это «если» было далеко за краем моих сил.

Мне дали воды. Я выпил. Посидел. Двор за дверью был светлый, день в разгаре, а я не знал, сколько прошло. По цвету неба в проёме выходило за полдень.

— Серт. Слиток?

— Чистый сверху. Внутри увидим, когда остынет и расколем пробу. Но цвет хороший. Лучше двенадцатого.

— Не остужай быстро. Дай в золе.

— Знаю.

Встать я смог не сразу. Зир подставил плечо, я отвёл.

— Сам.

Встал. Двор качнулся и встал на место. Ноги держали. Голова была пустая и лёгкая, как после долгой болезни, когда жар спал, а сил ещё нет.

Лор нашёл меня у двери печи. Глянул и не стал садиться с листком.

— Плохо?

— Выжат. Не болен. К утру встану.

— Идите лягте. Двор на мне и Олафе. Грит отстрелял кремень, три, рядом с кругом, лучше вчерашнего. Раст три, четыреста. Семьдесят восемь.

— Бурт?

— Двенадцатый довёл до зачистки. Ждёт вашу доводку. Я сказал ему: завтра. Сегодня вы не доводчик.

Он был прав. Доводка эфиритового стыка даром после такой плавки — верный способ испортить и стык, и себя. Я кивнул.

— Лор. Слушай про ночь.

Я рассказал ему то, что утром говорил Олафу. Лёжка на западном склоне. Городской сапог. Человек считал шахту, не забор. Ртуть перекуплена раньше Марта.

Лор слушал, не перебивая. Потом сказал коротко, по-военному:

— Вы сегодня ночью выжаты.

— Да.

— Значит, если он придёт сегодня, он придёт в лучшую для себя ночь. Барон без сил, плавка всех вымотала, люди спят крепче обычного.

Я не подумал об этом так прямо. Лор думал войной, и война у него считала не металл, а слабые места.

— Усиль западный склон, — сказал я. — Но скрытно. Иг на башне, второй у кузни, третий пусть ляжет у самого гребня, ниже лёжки, и не двигается до света. Если придёт, пусть смотрит, куда уйдёт. Брать только если полезет.

— А если он не один?

— Тогда брать тихо и всех. Но это твоё поле, не моё. Сегодня я не командую ночью. Сегодня командуешь ты.

Лор посмотрел на меня. В первый раз я отдал ему ночь целиком, не оставив за собой последнего слова. Он принял это без слов, кивком.

Я дошёл до кабинета на чужих ногах. Лёг не раздеваясь, поверх одеяла. Думал, провалюсь сразу. Не провалился. Тело гудело, как кузнечный мех после работы, который ещё долго не сдувается.

Зир зашёл раз, постоял в дверях, не стал будить разговором. Поставил у кровати кружку с горячим, отваром на травах, который пьют после жара, и вышел. Он знал это состояние лучше меня: маг, который тянул дар до дна, узнаёт другого мага в той же яме без слов. Я выпил, когда отвар остыл до тёплого. Горечь и мёд. Чуть отпустило.

Я не привык лежать, пока двор работает. Я держал каждый узел под рукой: воду в штреке, порох, печь, забор. А сегодня я отдал ночь Лору и лежал пластом, и это было неправильно и правильно сразу. Серт сказал утром заранее назначить, кто держит двор, пока я лежу. Я назначил. Теперь надо было дать им держать и не дёргаться.

Слиток внизу остывал в золе. Завтра Серт расколет пробу, и я увижу даром, вошёл ли марганец так, как надо. Если вошёл, через неделю у Бурта будет резец. Если резец выдержит тонкую линию, тринадцатый ствол, четырнадцатый, пятнадцатый пойдут не по четыре на инструмент, а по двенадцать.

Я лежал и считал, как всегда. Семьдесят восемь капсюлей. Один слиток с добавкой. Один разведчик на западном склоне. И я, пустой на одну ночь.

Сон пришёл к вечеру, тяжёлый и без снов.

Разбудил меня не звук. Толчок в плечо. Лор стоял над кроватью с прикрытой лампой, ладонью гася свет.

— Пришёл, — сказал он тихо. — Час назад. Лёг на старую лёжку. Смотрел шахту. Потом спустился к самому устью.

Я сел. Голова была тяжёлая, но ясная.

— Взяли?

— Нет. Ушёл. Эртанов человек, который лежал у гребня, потерял его на западной тропе, в орешнике. Но он спустился к устью, барон. Не считал издали. Подошёл вплотную. И стоял у рогожи.

Я встал. Пол был холодный сквозь чулки.

— У рогожи.

— У самой. Не трогал. Постоял и ушёл. Эверта людей там ночью нет, вы сами велели держать круг узким. Он этим воспользовался.

Стоял у рогожи. За которой доски, за досками серебро. Он не просто считал людей. Он знал, куда идти. Кто-то указал ему не двор, не забор, а конкретное место в шахте, где висит ткань на досках и за ней то, что стоит прихода.

Серебро не утекло слухом. Слух не приводит человека к нужной рогоже в темноте. Его привели.

— Лор. Завтра я встану и буду думать головой, а не пустотой. Скажи Скажи: