Блич: Целитель - Xiaochun Bai

собирался уйти, когда вдруг понял — дверь, через которую он вошёл, теперь наполовину закрыта. Хотя он точно помнил, что оставил её настежь.

Сердце забилось быстрее.

Шинджи Масато, студент Академии, специалист по бегству и панике, снова на службе, — мелькнула мысль.

Он медленно отступил к столу, стараясь не шуметь, и шепнул:

— Коуки, если я сейчас скажу “бежим” — не оглядывайся. Просто бежим.

Но прежде чем он успел сделать шаг, из темноты донёсся тихий голос — спокойный, глубокий и почему-то отчётливо знакомый:

— Твои глаза… не спят.

Шинджи замер, обернулся — и увидел тень, медленно отделяющуюся от колонны.

Из темноты вышел силуэт — медленно, беззвучно, словно не ступал по полу, а скользил над ним. Свет фонаря дрогнул, будто сам не решился осветить незваного гостя.

Фигура была высокая, широкоплечая, укутанная в тяжёлый чёрный плащ с капюшоном, который полностью скрывал лицо. Ткань словно поглощала свет — в ней не отражалось ни одно сияние, будто это не одежда, а бездна, принявшая форму человека.

Шинджи замер, не зная, что сказать.

— Эм… библиотека закрыта, — выдавил он наконец. — Если вы пришли за книгой — я… я тоже её ищу. Но могу уступить. Все книги ваши. Даже те, что без страниц.

Фигура остановилась. Молчание длилось дольше, чем следовало. Потом раздался голос — тихий, низкий, с лёгкой хрипотцой, в которой будто звучали тысячи чужих шёпотов:

— Ты видишь больше, чем должен, мальчик.

От этих слов у Шинджи холодок пробежал по спине. Он попытался улыбнуться, но уголки губ дёрнулись как-то нервно.

— Я… не знаю, о чём вы, — пробормотал он, прижимая к себе свиток. — Если это из-за того, что я списал формулу Бакудо у преподавателя — я уже всё исправил.

Тень сделала шаг вперёд. Под капюшоном на мгновение мелькнула бледная рука — крупная, с короткими ногтями и грубыми, будто обожжёнными пальцами. Рука держала небольшой свиток, завязанный чёрной нитью.

— Глаза, что видят пути, не должны быть открыты слишком рано. Даже свет может обжечь душу, если смотреть в него без имени.

Слова звучали не как угроза — скорее как предупреждение, мягкое, но безапелляционное.

Шинджи моргнул.

— Эм… спасибо, я как раз планировал спать, чтобы ничего не видеть.

Тень чуть повернула голову. Сквозь капюшон пробился еле заметный блеск — будто там, под тьмой, что-то улыбнулось.

— Ты боишься смерти. Но разве не страх делает тебя внимательным к жизни?

Масато почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Слушайте, я не философ, — ответил он тихо. — Я просто хочу прожить подольше. Без… вот этого всего, — он неопределённо махнул рукой в сторону фигуры.

— Долгая жизнь без истины — это всего лишь затянутая тень, — сказал незнакомец, чуть склонив голову. — Но ты… ты есть свет, который боится гореть.

Шинджи хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Воздух стал гуще, как перед грозой. От фигуры исходило ощущение древности, такой глубокой, что рядом с ним всё остальное казалось мимолётным.

Он вдруг понял, что не слышит ни собственных шагов, ни дыхания Коуки — будто время застыло. Только этот голос, будто идущий не из воздуха, а изнутри его головы.

— Запомни, трус может быть ближе к истине, чем герой. Потому что трус слышит тьму, а герой — только шум битвы.

Шинджи моргнул.

— Я… э-э… попробую это не забыть, — пробормотал он. — Хотя предпочёл бы забыть прямо сейчас.

На мгновение плащ колыхнулся, словно его задел ветер, которого не было. Голос стал тише, почти шёпотом:

— Когда твои глаза откроются полностью, ты вспомнишь этот разговор. Не раньше. Не позже.

Шинджи вздрогнул.

— Подождите! Кто вы вообще?

Тень уже начала растворяться в темноте. Только тихий шелест, будто лист упал на пол, и несколько чёрных перьев, которых не должно было быть в библиотеке, плавно осели рядом с его ногами.

Голос, уже едва различимый, прошептал:

— Ты вспомнишь, когда небо окраситься синим пламенем.

И всё исчезло.

Мир вернулся — запах чернил, дрожание ламп, звук сердца, стучащего где-то в горле.

Шинджи стоял, не двигаясь, пока Коуки не шевельнулась и не ткнула его в щёку.

Он медленно опустился на стул и выдохнул:

— …Вот почему я не люблю ночные смены. Даже тени начинают философствовать.

Он несколько раз моргнул, приходя в себя.

— Если завтра меня спросят, почему я опоздал на завтрак — скажу, что разговаривал с плащом. Это, по крайней мере, честно.

Он устало потянулся, и фонарь мигнул, погаснув.

В темноте остался только лёгкий запах озона и тихое потрескивание воздуха — след того, кто пришёл из места, где не бывает теней.

Когда Масато наконец добрался до общежития, за окном уже серел рассвет.

Первые бледные лучи только касались стен, а он всё ещё ощущал на себе тень той встречи — тяжёлую, липкую, будто отдалённый шёпот остался в ушах.

Он не снял форму, просто упал на матрас, уткнувшись лицом в подушку. Коуки устроилась рядом, свернувшись клубком. Комната казалась безопасной — привычный беспорядок, свитки на полу, кружка с засохшим настоем, маленький фонарь в углу. Всё на месте. Всё по-прежнему.

И всё же воздух был другим — плотным, наполненным странным, тихим гулом.

Сон пришёл не сразу, а будто втянул его внутрь, без предупреждения.

Он стоял на бесконечном море света.

Ни неба, ни земли — только мягкое сияние, под ногами — прозрачные волны, которые несли не воду, а воспоминания.

Каждый шаг отзывался эхом — не звуком, а образом. Он видел себя ребёнком, юношей, бегущим из Руконгая, слышал собственный голос:

«Если я не умру сегодня — уже успех».

Но голос утонул в тишине, и из света вырос силуэт.

Сначала — просто дрожащая вспышка, потом — очертания огромных крыльев.

Фигура сложилась из голубого пламени, которое не жгло, а дышало, как живое.

Феникс.

Огромная птица, сотканная из огня, но в её пламени не было боли — только мягкость и бесконечное тепло.

Шинджи не мог пошевелиться. Лишь смотрел.

Пламя отражалось в его глазах, и казалось, будто внутри зрачков рождаются маленькие солнца.

— Ты опять прячешься, — сказал голос.

Он не звучал в воздухе — он звучал в нём самом, изнутри сердца.

Шинджи моргнул.

— Кто… кто ты?

— Я тот, кто живёт между твоим страхом и твоим дыханием.

Я — то, что горит,