Чистое везение - Марьяна Брай

— А вы там по всему коридору этому можете пройти? Я видела, там ворота есть: и с улицы, и со двора, — играть в любопытную мне не особо нравилось. Но и не хотелось получать разрешение на осмотр, приплетая к делу имя Варвары.

— Да отсюда, из моей каморы, можно вкруг по этому коридору всю усадьбу обойти. Чудна́я постройка, барышня. Как есть чудна́я! — дед поставил лампу на столик, и я осмотрелась.

Был здесь кроме стола и табурета сколоченный, наверное, лет сто назад лежак. На нём достаточно пышно, но скомканно, лежала старая перина, хорошее толстое лоскутное одеяло в красный и зеленый квадрат и две подушки. На столе две железных кружки и одна маленькая фаянсовая чайная чашка без ручки, железная тарелка, накрытая вполне чистой салфеткой.

А еще в каморке была печка, вроде буржуйки. Возле нее всю стену занимали некрупные кругляки дров.

Небольшие окна в жилище выходили на две стороны: одно на ворота и часть двора, второе — на улицу и уличную часть ворот.

— Как у тебя тут интересно, Никифор! — не найдя сказать чего другого, заявила я.

— Да чаво тут интересного? На зиму этот ход закрываем, и приходится дверь сукном забивать. А на лето откупориваю всё, значица. Чтобы прохлада гуляла, да просыхал склад, — он указал на дверь, из-за которой пришел только что.

— А можно мне его посмотреть? Склад этот! — понимая, что уже темно, а ходить там с лампой мало приятного, мне нужно было как минимум получить одобрение. Да, дед здесь был не самым первым в руководстве, но отношения наши с ним портить не хотелось. Пусть посчитает себя хозяином хоть этого пустого и никому не нужного склада.

— А чаво нельзя-то? Те́мень токма. Может, завтрева с утра, опосля твоего пробега? — он хитро прищурил глаз, достал из кармана скрученную уже «козью ножку» и, прижав губами, пошамкал беззубым ртом. Потом вынул из почти погасшей печки недогоревшую щепу и затянулся.

В его тесном помещении моментально все заволокло густым и вонючим дымом.

— Ишь, как туда тянет? — он приподнял со стола лампу, и я увидела, как облако дыма, собираясь в тоненькую кисею, тянется в темноту за приоткрытой дверью.

— А что, там вентиляция есть? — ляпнула я.

— Хто-о? Не знаю я никакую теляцию. Трубы там стоят. Значит, для отвода сырости. Стена-то толстенная, кирпичная промерзает коли за зиму, весной «плакать» начинает. Сырость такую развело бы здесь, что ууу-ух, — протянул он. — А так отходит через трубы.

— Утром приду. Отдыхай, Никифор, — я поторопилась в дом. Прохладный вечер уже переходил в стылую ночь, и голые руки без привычной шали покрылись мурашками.

Утром я проснулась, видимо, еще раньше, чем обычно. Выйдя на улицу, дыма из кухонной трубы не увидела. Это означало, что нет еще и шести утра. Вересов выходил на пробежку после семи, завтракали в восемь.

Дед тоже должен был еще спать, но мне уже не лежалось. Свет только-только забрезжил, но на улице уже различались силуэты построек, теплиц, дым из их труб.

— Дым? Кто-то же их топит! — пробубнила я себе под нос, быстро оделась, на этот раз под свободный пиджак, завязав узлами за спину шаль. Подняла воротник и вышла в сырое неуютное утро.

Дым из всех теплиц шел дружный. Дрова разожгли не вечером и даже не час назад. Обойдя первую теплицу, всмотрелась внутрь, но не увидела никого. Так же во второй. У третьей, в отличие от двух первых, огромных, совсем маленькой, имевшей остекленной только крышу, дверца была приоткрыта.

Раньше я считала это строение сарайчиком. Но буквально на днях увидела там копошащихся «студентов». Дождавшись их ухода, заглянула внутрь. Обитые войлоком деревянные стены, в остекленных ромбах крыша, малюсенькая печка. А в центре, в большой кадке куст, похожий на картошку.

— Видать, важный сорт какой-то, раз для него одной целую теплицу отгрохали, — пробубнила я снова себе под нос, протиснувшись второй раз в эту тепличку.

— Ты чаво не спишь. Как корова блудливая, лезешь во все шшели! — в ответ моему бурчанию пробурчал дед Никифор, свернувшийся калачиком возле печурки.

Было ощущение, что он караулит эту разрастающуюся картошку. И если стукнет мороз, готов греть ее не только дровами, но и своим телом.

Глава 18

По бравому виду сторожа, сидящего на чурочке, я поняла, что если увижу в его руках ружьё, не ошибусь.

— Не спалось. А ты чего здесь караулишь? — мне пришлось быстро закрыть за собой дверцу. Никифор жестикулировал столь активно, что я испугалась: не влетело бы мне за самовольство.

— Утром был заморозок. Ночами я подтапливаю печки в теплицах, но нельзя, чтобы стало очень уж жарко. Тяжёлая работа у нашего барина. Он и сам ночами встаёт и приходит проверить. Вот пообещал, что не засну!

— Покажешь мне склады? — напомнила я.

— Там окна под самым потолком. Погоди полчаса, чтоб рассвело, и пойдём. Мне в других теплицах тоже надо проверить огонь, — дед тяжело встал, посмотрел в печурку с особым пристрастием и, когда мы вышли, закрыл её на вертушку.

Я впервые попала в эти две огромные теплицы. Войдя в дверь, нам пришлось спуститься по лестнице. Внутри оказалось, что земляные, укреплённые досками стены, мне почти по плечо.

В них было тепло, и под шалью, завернутой вокруг моего туловища, становилось жарко. Но как только я увидела саженцы в деревянных ящиках, охнула! Там были томаты. На некоторых уже набирались соцветия.

— Это редкая «зараза». На вид как яблоко, а внутри жижа! С сахаром ещё можно есть, а так… — Никифор недовольно выгнул губы и покачал головой.

— Это томаты, Никифор. Если бы ты их попробовал со сметаной, солью, луком, да еще с белым хлебом… мм-мм, — я наоборот, сглотнула слюну, вспомнив вкус помидорной жижки.

— И не уговаривай. В прошлом году было только десять кустов. А нынче вот уже целый амбар! — дедок обвёл глазами своды теплицы.

Во второй теплице в горшках и ящиках были картофель, огурцы и тыквы. Все их я узнала по листочкам. Видно было, что растениям недостаёт света. Мы в такую рань никогда их не садим, в отличие от рассады томатов. Но ученый, зная о краткости лета, очень мудро сообразил с теплицами.

— А почему в доме он их не держит… ну, Кирилл Иваныч, — поинтересовалась я и подняла голову к прозрачной крыше, чтобы обозреть верхний этаж главного дома. В самом центре, где пять огромных окон были оформлены полукругом, мне