Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3 - Жоубао Бучи Жоу

Жун Цзю не обманула.

Комнатушка и впрямь была размером с клетку для какого-нибудь животного. Грязно-белые стены источали мертвый холод и уныние. И лишь человек внутри казался факелом живительного тепла, невесть как не погасшего посреди бескрайней ледяной пустыни.

Видимо, не всех «прелестей» заковывали в цепи – по крайней мере, на Чу Ваньнине их не было. Скорее всего, стража, зная, что этот узник выбран в свиту Владыки, не осмеливалась плохо с ним обращаться. Пол в комнатушке даже застелили белым войлочным ковром, толстым и мягким, как слой свежевыпавшего снега.

Чу Ваньнин лежал на ковре и крепко спал. Этот человек выглядел суровым и решительным, но изнутри его постоянно снедало беспокойство, и во сне это было особенно заметно. Он спал, сжавшись в комок, словно пытался стать меньше, то ли потому, что хотел согреться, то ли боялся занять чужое место, и из-за этого выглядел особенно тоненьким, слабым и жалким.

Эта частица души отличалась от телесной жэньхунь. У этого Чу Ваньнина в лице не было ни кровинушки, весь его облик лучился чистотой и благообразием. Одеяние также отличалось: на нем было красное шелковое нижнее платье, сияющее, как вечерняя заря, а поверх – свободный халат с широкими рукавами, расшитый узором из порхающих золотых бабочек, извивающихся драконов и парящих фениксов.

Едва не споткнувшись, Мо Жань приблизился к Чу Ваньнину и опустился рядом с ним на колени, после чего протянул к нему дрожащую руку и погладил по щеке.

– Ваньнин…

Вместо почтительного «учитель» с губ Мо Жаня сорвалось имя, которым он привык звать своего наставника в последние годы прошлой жизни. В годы, когда его ненависть была глубже океана и въелась, казалось, в самые кости.

Чу Ваньнин долго лежал в сонном забытьи, прежде чем наконец очнулся. Открыв глаза, он увидел совсем рядом лицо своего юного ученика, на котором отражалась невиданная доселе тревога. Чу Ваньнин решил, что, наверное, видит сон. Нахмурившись, он глубоко вздохнул и снова смежил веки.

– Учитель!

Кто-то определенно звал его, и на этот раз не по имени.

– Учитель, учитель!

Чу Ваньнин резко распахнул раскосые глаза. Его лицо осталось невозмутимым, однако подрагивающие кончики пальцев выдали его с головой.

В следующий миг Мо Жань схватил учителя за руки и прижал его ладони к своему лицу. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Глубокое переживание изменило его совершенные черты до неузнаваемости; сейчас утративший самообладание Мо Жань выглядел почти жалким.

– Учитель. – Казалось, задыхающийся юноша, который, не моргая, пожирал своего учителя взглядом, от нахлынувших чувств позабыл все остальные слова. – Учитель…

В конце концов Чу Ваньнин все же пришел в себя, осознал, в сколь неподобающем положении находится, и тотчас вырвался из крепкой хватки своего ученика. Вскочив на ноги, он долго в оцепенении глядел на Мо Жаня и не издавал ни звука, а потом вдруг взъярился.

Прежде чем Мо Жань успел что-то сообразить, Чу Ваньнин наотмашь ударил его по лицу тыльной стороной ладони. Его черные брови сурово сошлись на переносице, и весь он от гнева был как натянутая струна.

– Вот олух! Почему ты тоже умер?!

Мо Жань открыл было рот, собираясь все объяснить, но взглянул в глаза Чу Ваньнина, обрамленные длинными ресницами, и даже в тусклом лунном свете смог заметить в них нежелание смириться и безмерное горе, которые тот пытался скрыть под маской буйного гнева. Маска эта, впрочем, была как будто нарисована бледной акварелью: стоило лишь коснуться – и картинка тут же исчезла бы без следа. Выругавшись, Чу Ваньнин посильнее прикусил нижнюю губу, чтобы не дать своим, по его мнению, постыдным и позорным переживаниям вырваться наружу.

Некоторые люди, едва обзаведутся крошечной царапиной, тут же спешат поведать об этом всему миру; некоторые же, наоборот, из гордости никому ничего не скажут, продолжат молча терпеть боль и глотать обиды, даже если все горло уже разодрано в кровь.

Чу Ваньнин никогда ни о чем не рассказывал, поэтому Мо Жань даже не догадывался о его переживаниях. Теперь же он знал все, и при виде страдающего учителя его сердце сжималось от боли.

Он хотел обнять Чу Ваньнина, но тот оттолкнул его и хрипло бросил:

– Прочь!

Затем он отвернулся от Мо Жаня, пытаясь прикрыть кровоточащие сердечные раны внешней суровостью.

– Да как ты смеешь показываться мне на глаза после того, как умер в столь юном возрасте?

– Учитель…

– Убирайся вон! – Чу Ваньнин еще сильнее отвернул лицо. – Наши узы как учителя и ученика отныне разорваны. Я, Юйхэн, не собираюсь ничему обучать неудачника, который погиб в самом расцвете лет.

Погиб в самом расцвете лет…

Поначалу Мо Жаню было очень грустно. Но чем дольше он слушал, как Чу Ваньнин с суровым видом бранит его, тем сильнее чувствовал в груди тепло, разливающееся по душе подобно бурлящему весеннему потоку.

Мо Жань шлепнул себя по лбу, потом прикрыл ладонью глаза и, не сдержавшись, горько и в то же время радостно рассмеялся.

Этот тихий смешок привел Чу Ваньнина в еще большую ярость, и он, обернувшись, рявкнул:

– Чего смеешься? Да ты…

Он хотел было отвесить Мо Жаню новую оплеуху, но тот перехватил его руку.

А потом с усилием моргнул и, молча глядя на учителя своими лучистыми глазами, торжественно приложил его ладонь к своей груди.

Глава 114. Учитель, соглашайтесь

Тук, тук, тук. Чу Ваньнин ощутил ладонью тугие, размеренные удары его сердца.

Чу Ваньнин моргнул. Его взгляд наполнился изумлением вперемешку с радостью, среди которых также промелькнули смущение и неловкость. Но он не был бы старейшиной Юйхэном, если бы тотчас не привел выражение лица в порядок – в конце концов, он десятилетиями оттачивал эту холодную невозмутимость, в которой ему поистине не было равных. Чу Ваньнин почти мгновенно стер с лица все следы былых переживаний и обратился к Мо Жаню таким непринужденным тоном, будто не он только что изливал на своего ученика ярость разочарования:

– И зачем ты спустился в загробный мир, если все еще жив?

Однако стоило Чу Ваньнину задать этот вопрос, как он тут же пожалел о том, что открыл рот.

Очевидно, Мо Жань пришел для того, чтобы его спасти. Однако Чу Ваньнин был почти уверен в том, что, если ученик сам произнесет это вслух, его сердце попросту остановится от волнения, а разум погрузится в хаос.

От волнения Чу Ваньнин совсем позабыл,