Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

— Запоминай что хочешь, Веверин.

— Запомню. И Наталье расскажу. Она в рупор объявит.

Анна побледнела. Потом покраснела, схватила тряпку и бросила в меня7 Я со смехом перехватил и бросил обратно. Ей попало в лицо и она его яростно вытерла.

— Четыреста двенадцать, — сказала она, явно пытаясь сменить тему.

— Чего?

— Свитков. За четыре часа.

— Ты считала?

— Разумеется.

Я посмотрел на неё и покачал головой. Четыре часа ада — толпа, крики, дым, мясо, «кидай быстрее!» — и она считала каждый свиток. Это было настолько по-аньковски, что я не удержался.

— Знаешь, Ань, если бы ты тратила на готовку столько же энергии, сколько на контроль, ты бы добилась ещё больших успехов.

— Я и так победила. Мой соус вытянул половину твоих свитков.

— Твой соус был неплох. Особенно после того, как ты стащила мою грибную пыль.

— Я не стащила. Ты сам предложил.

— Я предложил щепотку. Ты высыпала полсклянки.

— Потому что щепотки мало. Соус требовал глубины.

— Требовал глубины, — повторил я. — Слушай, ещё утром ты называла это «уличной мешаниной». А теперь «твой соус требовал глубины». Быстро же ты переобуваешься, Анна Мстиславовна. К тому же, ты его половину сама съела.

Она открыла рот и закрыла. Подбирала ответ и не находила, потому что крыть было нечем — я поймал её, и мы оба это знали.

— Полезный был день, — сказала она наконец.

— Для тебя — особенно, — согласился я. — Ты за четыре часа узнала про уличную еду больше, чем за всю свою жизнь. И ложку научилась облизывать. Прогресс налицо.

— В финале, — Анна забросила скрутку на плечо и посмотрела мне в глаза, — в финале я тебя раскатаю, Веверин.

— Попробуй, — я улыбнулся ей и прищурился с лёгкой подначкой. — Будет интересно.

Она фыркнула и ушла. Не обернулась — гордость не позволила. Но шаг у неё был не парадный, а усталый и настоящий. Сразу видно смену отпахала.

Ничего, девочка. Ты пока не понимаешь, что сегодня произошло. Но когда-нибудь ты вспомнишь этот лоток, эту капусту и поймёшь, что сегодня был первый день, когда ты готовила не для людей.

* * *

Для оглашения результата мы собрались на арене. народу набилось как селёдки в бочку. Люди стояли вдоль перил, сидели на лавках, толпились у выходов — сытые, весёлые, любопытные. Всем хотелось узнать, кто стал улиткой.

Наталья обошла пять сундуков в центре помоста. На каждом висела табличка с именами пары.

Все десять поваров стояли полукругом. Тимка — взъерошенный, в саже с головы до ног. Рядом Захар, такой же чёрный, только раза в три шире. Оба пахли горелым мясом и смотрели друг на друга так, как смотрят люди, которые четыре часа ругались и теперь не знают — обняться или уже окончательно подраться. Макар стоял с Лоренцо, и южанин что-то тараторил ему в ухо. Макар слушал с выражением человека, который привык к тишине и теперь страдает. Матвей и Жан-Батист стояли рядом и молчали — за четыре часа они, кажется, не произнесли ни слова и при этом отработали идеально.

Гришка сидел на плечах у Волконского. Именно так — мой шестилетний шеф верхом на столичном аристократе, как на коне. Колпачок сбился набок, фартук болтался. Демьян держал его за ноги и выглядел как человек, который давно смирился со своей участью.

Феофан вышел к сундукам. Иларион стоял чуть позади, опираясь на посох, и его сухое лицо было непроницаемым, но глаза смотрели на сундуки с теплотой.

— Считаем! — Наталья подняла рупор. — Дорогие гости, считаем выручку! Вся до последнего медяка пойдёт нуждающимся! Монеты мелкие, считать замучаемся, поэтому округляем до серебра!

Феофан открыл первый сундук. «Матвей и Жан-Батист» — гласила табличка. Старик заглянул внутрь, запустил руку и зачерпнул горсть монет.

— Достойно, — сказал Феофан. — Сколько тут?

Монах-казначей пересчитал, шевеля губами.

— Сто сорок серебряных, Владыко.

Трибуны одобрительно загудели. Наталья объявила цифру в рупор, и Матвей удовлетворённо кивнул. Жан-Батист рядом чуть наклонил голову.

Второй сундук. «Макар и Лоренцо». Тут выручки было побольше — рыбные лепёшки из помпейки шли хорошо, а Лоренцо, как выяснилось, умел зазывать покупателей не хуже базарного торговца.

— Двести десять серебряных.

Лоренцо вскинул кулак. Макар не шевельнулся, но уголок его рта дрогнул.

Третий сундук. «Александр и Анна». Монах открыл крышку и присвистнул. Монеты лежали горкой.

— Двести девяносто серебряных.

— Ого! — Наталья повернулась ко мне. — Александр! Почти три сотни!

— Четыреста двенадцать свитков продали, — сказал я. — Не я считал, Анна Мстиславовна вела бухгалтерию.

Где-то на краю помоста Анна стояла со скрещенными руками. Я видел, как дёрнулся уголок её губ.

Четвёртый сундук. «Тимофей и Захар». Феофан открыл, заглянул и крякнул.

— Девяносто серебряных.

Тимка побагровел. Захар набычился. Меньше сотни — хуже всех.

— Мы бы больше заработали, — начал Тимка, — если бы этот медведь не уронил первую партию мяса в угли!

— Я уронил⁈ — Захар развернулся к нему. — Ты мне под руку орал «мельче руби»! Я от твоего визга чуть топор не выронил!

— Это был не визг, а профессиональное указание!

— Указание⁈ Ты на ящике стоял и тыкал мне пальцем в нос!

Трибуны хохотали. Наталья давилась смехом в рупор.

Пятый сундук. Последний. «Григорий и Демьян».

Феофан открыл крышку и замер. Посмотрел внутрь ещё раз. Потом поднял глаза на Илариона.

— Иларион, — сказал он тихо. — Подойди.

Иларион подошёл и заглянул в сундук. Его глаза расширились — впервые за всё время, что я его знал.

Сундук был полон. Не просто полон — монеты лежали вровень с краями, и поверх серебра блестело золото. Четыре крупные золотые монеты, которых в остальных сундуках не было ни одной.

Монах-казначей считал долго. Трибуны затихли. Монах считал, сбивался, начинал заново. Потом поднял голову, и голос у него дрогнул.

— Сто двадцать серебряных и четыре золотых, Владыко.

Арена ахнула. Четыре золотых — это больше, чем все остальные сундуки вместе взятые.

— Как⁈ — Наталья чуть не выронила рупор. — Четыре золотых⁈ Откуда⁈

Я повернулся к Гришке. Мой мелкий сидел на плечах у Волконского и болтал ногами с невозмутимым лицом полководца, который привык побеждать.

— Гришка, — сказал я. — Объясни.

— А чего объяснять, — Гришка пожал плечами. — Мы яйца жарили. Дядя Демьян в колпачке стоял.

— В колпачке, — подтвердил Волконский голосом мученика.

— Ну и тётеньки приходили, — продолжил Гришка. — Много тётенек. Богатые такие и красивые. Они на дядю Демьяна смотрели и смеялись, а потом покупали яйца. По три раза покупали, а некоторые по пять. И монетки кидали.

— Золотые монетки, — уточнил Волконский, и его левый глаз дёрнулся.

— Ага, — Гришка кивнул. — Одна тётенька сказала, что