Жрец Хаоса. Книга ХVII - М. Борзых

После этого он одним утробным рыком отдал команду собственным химерам. Те вместо изгнания неугодных гостей тут же принялись перестраиваться в некое подобие кордона, удерживающего изменённых в глубине пирамиды. Огромные твари двигались слаженно, точно легионеры на плацу, и вскоре бушующая толпа оказалась зажатой в кольцо, из которого не было выхода.

— И всё равно я не очень понимаю, что ты хочешь с ними сделать. Если они нападают на дворец с женщинами и детьми, о какой искре человечности можно толковать? Порвать всех к демоновой матери и отправить на перерождение! — не стал выбирать выражений Кхимару.

— Часть вот таких, — я кивнул на изменённых, — до сих пор удерживают спуски в подвалы Топкапы, где схоронились все выжившие. Поэтому в спешке боя угробить своих же союзников было бы бесчестным. А на перерождение я и собираюсь их отправить, только предварительно получив информацию, откуда они, такие красивые, взялись. И в случае чего предъявив несколько их экземпляров в качестве вещественной базы доказательств.

— Ты же понимаешь, что кому бы ты ни предъявлял эти доказательства, уничтожить под единую гребёнку их захотят всех? Не разбираясь, кто из них остался с моральным стержнем, а кто полностью уподобился животному.

Похоже Кхимару проблема задела несколько сильнее, чем он пытался показать изначально. А может она попросту перекликалась с природой создание его и остальных демонов.

— Для этого мне и нужна будет твоя помощь, — я посмотрел Кхимару прямо в глаза.

Великий Погонщик вопросительно дёрнул одной бровью, ожидая дальнейших пояснений.

— Ты же мне внешность изменил в своё время и с помощью магии и своих химер создавал, меняя им облик. Есть шанс откатить изменения, вернув им былой, человеческий внешний вид?

— Всем? — насторожился Кхимару, окидывая взглядом кишащее изменёнными нутро пирамиды.

— Нет. Только адекватным. Этих, — я кивнул на тех, что продолжали бесноваться и бросаться на кордон, — мы уничтожим, а души их я планирую отправить прямиком на перерождение с гарантией. Потому что не мне судить, кто и каким образом попал на эти опыты, достоин перерождения или же нет.

Кхимару прищурился.

— Ты никак собрался толпу изменённых Махашуньяте в жертву принести? Они же маги, все в большинстве своём, иначе бы просто не пережили подобных изменений. Ты всё-таки решил на полставки у неё жрецом подрабатывать?

— Никого никому мы в жертву приносить не будем, — тут же я отказался от подобной «чести». — Я лишь сказал, что перенаправлю их души в Реку Времени, проведя через суд Махашуньяты. Их человеческие души я рассчитываю забрать к себе в Ничто, ведь оболочки не продержатся там и часа. — Я помолчал, подбирая слова. — В любом случае, подобным изменениям их подвергли люди. Я бы очень хотел пообщаться с теми, кто возомнил себя богами. Ибо если я раньше думал, что воевать придётся только против Таджа, который занимался чем-то подобным, то, смотрю, у него и среди людей нашлись последователи.

Последний довод, кажется, произвёл на Кхимару наибольшее воздействие. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение скинуло маску и отразило горькое понимание ситуации. Он отрывисто кивнул:

— Согласен. Только имей в виду: пока я не заметил ни одного осознанного существа среди этих тварей. Если хоть кто-то дёрнется в сторону моих химер, его душа сама будет искать дорогу в Реку Времени. Пинка под зад в этом направлении мы ей придадим.

— Всё понимаю. О большем и просить не смею, — поблагодарил я союзника, уже намереваясь возвращаться обратно в Топкапы, но голос демона меня остановил.

— Похоже, пора нам возвращаться из Конфедерации. Ну, или хотя бы мне, а то уж больно оригинальные методы вы используете. — При этом Кхимару скользнул взглядом по Инари, которая левитировала над амфитеатром пирамиды в обнажённом виде, продолжая начисто сворачивать мозги набекрень изменённым собственным божественным магнетизмом. Её золотистая аура сияла в полумраке, точно маяк, и твари, забыв обо всём, тянулись к ней, словно мотыльки к пламени.

— Ну уж извините. На меня в качестве приманки они так не бросались, а красивая женщина всегда служила маяком для мужчин, даже если эти мужчины в корне потеряли какие-либо зачатки человечности. Инстинкты-то остались. А недоступную для них и тем наиболее желанную самку они всё равно чувствуют. К тому же, ей далеко не шестнадцать лет и это была её идея.

Последние слова я себе позволил исключительно из-за привязанности, возникшей у Кхимару в отношении Юмэ Кагеро, похожей на одну из его дочерей в прошлом.

— Всё время обманываюсь, забывая, кто пробудился в теле Юмэ, — тихо ответил Кхимару, но я его услышал. — Иди уж организовывай доставку следующей партии, а мы тут пока с этими разберёмся. Я же так понимаю, это не все?

— Не все. — Я покачал головой, вспоминая, информацию, переданную глазами моего химерического котенка. — В яме осталось ещё достаточно изменённых. Они должны быть чуть поадекватней. Во всяком случае, на штурм дворца с женщинами и детьми они не отправились.

— Не обманывайся надеждами, что это из-за сохранённого человеколюбия. Скорее всего, они опасались наказания после подавления бунта, — предположил Великий Погонщик.

У меня же не было ответа на этот вопрос. Я лишь развернулся и открыл портал прямиком в яму, оставляя Кхимару разбираться с первой партией изменённых и надеясь, что следующая партия действительно окажется чуть более вменяемой.

* * *

Франц-Фердинанд, пронзённый гарпунами Тьмы, оказался вновь на аудиенции у Ворона. На сей раз он не стоял на ногах или даже на коленях, он лежал, распростёртый на серой, бесплотной поверхности, что заменяла здесь пол. Его энергетическое тело корёжило, словно в кислоте: Тьма Сахибы-ханум, смешанная с его собственной аурой смерти, разъедала оболочку, и энергия хлестала через край, попросту расплёскиваясь в пространство. От него во все стороны расходились волны: то изумрудно-зелёные, отдающие проклятием, то чёрные, пропитанные Тьмой, и сам он напоминал умирающий источник, что перед смертью выбрасывал в пустоту последние запасы магии.

Он молчал, закусив губу, и не умолял Ворона о помощи, прекрасно осознавая, что нарушил его запрет. Молчание его было не гордым, скорее, упрямым, как у человека, который уже всё решил и теперь лишь ждёт, когда всё закончится. Боль пульсировала в каждой клеточке его естества, но он не произносил ни звука.

— Так и будешь молча подыхать с гордо поднятой головой? — ехидно поинтересовался Ворон. Он взирал на распростёртое тело своего последователя со своего постамента, и его угольно-чёрные глаза-бусины, в которых плясали искры магии смерти, разглядывали Франца-Фердинанда с выражением, которое можно было бы назвать насмешливым, если бы не странная, почти отеческая нежность в нём сквозившая. С