ЭнергоМорф I. Неофит Ци. - Максим Балашов

и беззастенчиво иметь в задний проход вашу Землю. Тебя лично уже практически убили. И нам как-то нужно вынуть из этого глубокого анала тот самый большой… мужской инструмент и заставить всех плясать под нашу дудку. Первый раунд турнира проходит между бойцами, имеющими чисто физическое превосходство, с навыками идеального владения телом и холодным оружием, и лишь с минимальными зачатками энергетики. А в этом всём ты, как ты сам прекрасно понимаешь, — полный профан и ноль без палочки. Но, к твоему невероятному счастью, у нас как раз есть одно небольшое задание в одном весьма отсталом мирке, которое тебе теоретически по зубам. Там ещё остались настоящие мастера, которые смогут вбить в твою тупую башку, а вернее, прямиком в твою душу, всю необходимую информацию по овладению своим телом и некоторыми смертоносными игрушками. Все эти навыки впоследствии перенесутся вместе с твоей душой обратно в твою бренную тушку, которая в данный момент застыла на пороге смерти в том богом забытом цеху. Если, конечно, ты сумеешь там выжить и не сдохнешь в процессе обучения.

— В смысле, «сможешь выжить»? — Сергей почувствовал, как холодная мурашка пробежала по спине. — Это что, опасное задание?

— Ты чем, дубина стоеросовая, меня слушал? — взор Веда вспыхнул искрами ярости. — Вольные наёмники всегда, слышишь, ВСЕГДА выполняют самые сложные и грязные задачи, сопряжённые с прямым риском для своего здоровья, жизни и, что куда важнее, бессмертия души! Так что да, там ты вполне можешь сдохнуть. Вряд ли, конечно, твоя душа пострадает безвозвратно, но тебе от этого уже будет абсолютно всё равно, ведь ты улетишь на перерождение, как чистый лист, без единого воспоминания. А я… — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее, — я буду чертовски зол, потому что бесполезно потратил своё драгоценное время на такое ничтожество. Так что, сделай мне одолжение, — не подведи.

— Да, но я ещё хотел спросить… — попытался ухватиться за последнюю соломинку Крас, но увидел, как тонкий, костлявый указательный палец Веда уже поднимается, чтобы коснуться его лба.

— До свидания, Лао.

И мир вокруг бесшумно исчез, растворившись в безразличной пустоте.

Глава 7

'Лао? — отозвалось в голове последнее эхо голоса Веда.

Проснувшись, если это, конечно, можно было назвать пробуждением, Крас понял, что лежит на животе, уткнувшись головой в подушку — если цилиндрический, дубовый валик, обтянутый грубой тканью, можно так величать. Ощущения были сродни попытке выспаться на разделочной доске.

«Что-то я такую душевную постельную принадлежность у себя дома не припомню. А почему матрас жёсткий, как совесть у Карцева-старшего?»

Проведя рукой по своему новому лежбищу, Крас с горьким прозрением решил, что это и есть просто доска, цинично обтянутая тканью — никакого намёка на матрас, пружины или человеческое милосердие тут и в помине не было.

«А где, чёрт возьми, одеяло? Я же не могу уснуть, не укрывшись с головой, как трусливый страус! И почему я, идиот, не снял носки перед тем, как лечь?» Резко перевернувшись на спину, будто надеясь обнаружить пропажу за спиной, Крас вместо этого упёрся взглядом в грубые доски верхней койки двухъярусной кровати, откуда доносилось негромкое, размеренное похрапывание какого-то неведомого соседа. Звук был настолько мирным, что вызывал почти зависть.

Посмотрев по сторонам, он не мог поверить своим глазам, которые, впрочем, уже начали привыкать к постоянным чудесам. Крас находился в совершенно незнакомом, аскетичном до абсурда помещении. Слева стояла лёгкая перегородка в виде жёсткого каркаса из бамбука, обтянутого плотной, желтоватой бумагой, похожей на сделанную из волокон древесины — точь-в-точь на манер японских сёдзи, которые он видел разве что в плохих исторических сериалах. Перегородка примыкала к монолитной каменной стене, в которой было выдолблено широкое, неправильной формы окно, будто его пробивали кулаком, а не вырезали. Рама была сделана из того же бамбука и затянута тем же материалом, но более тонким и потрепанным, чтобы скупой свет всё же мог проникать в комнату; тонкие полосы бамбука пересекали раму довольно хаотично, создавая причудливые прямоугольники и трапеции, будто архитектор чертил проект в состоянии тяжёлого похмелья.

После окна стена тянулась ещё на пару метров, затем шла под углом в девяносто градусов, но уже не из камня, а из такой же бумажно-бамбуковой перегородки, как стоящая возле кровати. У Сергея создалось стойкое и безрадостное впечатление, что он попал прямиком в какой-то японский или китайский дом эпохи, когда удобства считались буржуазной роскошью. В одной из стен из бумаги и бамбука была встроена раздвижная одностворчатая дверь, выглядевшая настолько хлипко, что, казалось, её можно было открыть неосторожным чихом. Настил пола помещения был выполнен из широких и толстых досок, тщательно отшлифованных временем и ногами поколений. У изголовья его спартанской кровати стояли друг на друге две невысокие, простые тумбы из тёмного дерева. А над ними, в такой же простой деревянной раме, виднелось зеркало с потускневшей от старости поверхностью. Сергей, превозмогая скрип в костях, поднялся и подошёл ближе, чтобы разглядеть своё отражение в этом первом за долгое время зеркале, и увидел…

«Я, твою мать, что, китаец теперь, что ли?» — мысль пронеслась с таким отчаянием, что, казалось, её можно было потрогать.

Из потускневшего зеркала на него смотрел не просто молодой парень, а самый настоящий юнец — на первый, шокирующий взгляд, лет пятнадцати, не больше. И наружность была стопроцентно азиатской: круглое, как луна в полнолуние, лицо, абсолютно лысая, блестящая голова и очень, до карикатурности, узкий разрез глаз, который делал взгляд похожим на две чёрные щёлочки. У Сергея похолодело в животе от этого сюрреалистичного зрелища, будто его вывернули наизнанку. Опустив голову, он с ужасом и странным облегчением понял, что больше нет его грузного, обвисшего пуза — того самого памятника годам лени и дешёвого пива. Вместо этого перед ним были очень длинные и тощие, как палки, руки с желтоватой, почти пергаментной кожей. Ноги также не радовали ни мышечной, ни жировой массой — одни кости да сухожилия. Ростом он был теперь не выше метра шестидесяти пяти, что для его прежнего «Красавы» казалось позорной карликовостью.

Сев обратно на свою жёсткую, как жизнь, лежанку, чтобы хоть как-то успокоить бушующий ураган в голове, Крас начал лихорадочно прокручивать в памяти всё, что ему наговорил Вед во время их долгой и односторонне унизительной беседы.

«Лао» — вот что было последним его словом перед тем, как мир рухнул. «Скорее всего, это имя. Моё новое, блевотное имя. Как-то