Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

– Хочешь, я расскажу тебе, как на самом деле отбирают пуристов? О наших «вступительных тестах» ходит масса легенд. Знаешь, в чем правда? – Серые глаза сверкнули. – Их нет. Нет никаких тестов. Никто не может просто прийти и заявить о своем желании стать пуристом. Да и некуда приходить – у нас нет институтов с днями открытых дверей. Мы не зазываем молодняк обещаниями трудоустройства и стипендий. Просто однажды к тебе могут постучать – и сделать предложение, от которого трудно отказаться. Трудно потому, что ты всю жизнь об этом мечтал – мечтал быть чистым. И вот наконец тебя поняли, ты перестал быть фриком и вдруг оказался своим. Это бесценно.

– Значит, пуристы отслеживают тех, кто разделяет их взгляды. – Джи невольно подхватил тон девушки, рассуждая об организации в настоящем времени.

– Так и есть. – Ли кивнула. Убрала за ухо непослушную прядь. – У нас целая сеть агентов среди гражданских. Они ведут наблюдение, подмечают потенциальных кандидатов. Иногда подобная слежка длится годами. Но оно того стоит. – Девушка улыбнулась. – Можно вложить в голову человека любые идеи, но подлинным идеалом останется только то, к чему он искренне пришел сам. Только за это он будет готов убивать и умереть. Только это будет стоить его жизни.

Джи понимал, о чем она говорит. И выражение ее лица было ему слишком хорошо знакомо – гораздо лучше, чем он бы хотел.

Фанатики. Спокойно отдающие все за идею.

Он смотрел на Ли – и видел, как затопляет ее глаза чернота, проступая сквозь серую радужку. Чернота глаз Коно…

Джи тряхнул головой, прогоняя наваждение.

– Поэтому приказ для нас – часть нашего личного смысла, – закончила Ли, – и ослушаться – все равно что потерять этот смысл… все равно что умереть.

Последние слова почти растворились в тихом гуле рециркуляторов.

Это имеет смысл для меня.

– Когда вы пришли за мной, на город уже падали бомбы, – произнес Джи негромко. Так, будто тишина была стеклянной, и неосторожное слово могло ее разбить. – Плита.

– Что?..

– Ты же хотела знать, как все было. Бетонная плита перекрытия – она обрушилась от взрыва, когда ты нырнула за мной в подвал. И было много осколков… Очень много и очень острых. Потом я привез тебя сюда.

Тишина осыпалась хрустальными искрами. Лицо девушки побледнело, став мертвенно-белым.

– Расскажи мне, – наконец заговорила она вновь, – расскажи, кто я такая – теперь.

Джи ответил не сразу. В голове роились сотни слов и образов, но выбрать что-то одно – самое важное – никак не получалось. А когда наконец удалось, стало ясно, что девушке это вряд ли понравится.

– Ты ведь охотилась на таких, как мы. – Джи зябко поежился.

Постеленное на полу одеяло вдруг показалось ледяным, словно холод глубокой шахты, на дне которой теперь покоилась ячейка-бункер, пробился сквозь толщу наружного слоя, изоляции и отделки.

– Да, и многое знаю о вас. – Еле заметная запинка перед последним словом. – Знаю о потребности в крови, о долгой жизни, об ускоренной регенерации и выносливости. Даже об эффекте КНИ. Но мне бы хотелось услышать из первых уст – возможно, в чем-то мы ошибались.

– Я был бы рад, будь это так.

Серые глаза взглянули с подозрением, но Джи не лукавил. Девушка во всем была права. Она спокойно говорила о вещах, которые многих поражали, – и это, в свою очередь, не могло не удивлять.

Возможно, просто шок. Столько всего случилось за последние сутки. Весь мир перевернулся с ног на голову, и остаться спокойным здесь можно было, разве что отстранившись от этого. Ли до сих пор говорила о пуристах так, словно они все еще существовали. И о «детях ночи» – будто она не стала теперь одной из них. Будто это все – лишь спектакль, сон, игра. «Как было бы, если».

Жуткая усталость вдруг навалилась разом, легла свинцовым покрывалом на плечи. Джи зажмурился. Глаза жгло.

– Ты понимаешь, где мы? Знаешь, что произошло наверху?

Он мысленно обругал себя за последний вопрос, но Ли кивнула все так же легко:

– Ной рассказал мне. – Короткая улыбка тронула неяркие губы. – Ты, наверное, считаешь меня чокнутой.

Должно быть, выражение его лица сказало все без слов. Улыбка стала чуть шире.

– Я отдаю себе отчет в том, что нахожусь в бункере глубоко под землей. Что в десятках футов над нами сейчас бушует радиоактивный шторм. Что города, где я жила, больше нет. Нет моего дома, нет моих соседей, нет коллег. Больше нет пуристов, и даже я не могу назвать себя последней из них. Потому что меня прежней нет тоже. Возможно, эта ячейка – единственная, и все, кто в ней, – последние на Земле люди… – Невесомая пауза. – И нелюди.

Ли все так же сидела напротив, подогнув ноги. Левая ладонь упиралась в пол, правая рассеянно водила по коленке, обтянутой штаниной пуристского комбинезона.

И что-то в ее хрупкой фигурке вдруг четко и однозначно отсекло все сомнения. Она не тронулась умом, не отстранилась от происходящего из-за шока. Ей просто было нечего терять.

Она не упомянула ни о близких, ни о друзьях. Ни слова о семье, о любимых, о дорогих людях. Только коллеги и соседи. И, глядя на нее, одновременно такую уязвимую и сильную, Джи вдруг осознал: для Ли ничего не изменилось. Она так же одинока, как и была.

Внутри все сжалось, заныло в груди. Захотелось обнять ее, притянуть к себе и не отпускать. Но он не двинулся с места. По едва уловимой настороженности – ощущению сжатой пружины – он понимал, что Ли его не помнит. Вернее, не совсем так: она его еще не знает. Еще не было той встречи в миланском дворце, хоть та и случилась века назад. Но Ли сейчас здесь, и им только предстоит познакомиться. Узнать друг друга и вместе пройти через что-то, что сначала сблизит их, а потом – разлучит.

– Зачем я был нужен пуристам? – Джи заставил себя переключиться.

– Ты убил одну из наших. Такое не прощается.

На миг ее голос стал жестким, а глаза вновь застлала тьма. Джи вздрогнул – лицо девушки исказилось, и сквозь него проступили черты Коно.

– Я пытался ее спасти.

Жесткость сменилась горечью:

– Пытался и не смог.

– Как и многих других. – Мир вокруг терял цвета, становясь черно-серым. – Ты была права. Есть одна вещь, о которой не знают пуристы. – Бесцветные пылинки медленно оседали в белесом свете ламп. – Долгая жизнь – это еще и долгое сожаление. А оно порой убивает вернее, чем нож.