Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

Мастер хмуро смотрел на неподвижное тело бывшей травницы. Привычно грязный палец почесывал кончик носа.

– Ну, ты же понимаешь, что мы не сможем проводить ее достойно. – Ной снял очки, повертел в руках и водрузил обратно. – Разумеется, здесь предусмотрена система утилизации трупов, но вряд ли это назовешь торжественными похоронами. К тому же… – Мастер покосился на неестественно вывернутую шею Коно и вздохнул. – Паника нам не нужна. Пойдут слухи… Пока что народ не успел друг с другом перезнакомиться, и ее исчезновение никто не заметит. Давай похороним по-тихому.

Джи сплел руки на груди. Плечо все еще ныло, но он намеренно повел ключицей в сторону – сустав отозвался пронзительной болью.

Мастер, конечно, прав. Коно стоит упокоить без торжественных проводов – все равно в бункере вряд ли найдутся те, кто захочет с ней попрощаться. Но что-то внутри противилось этому. Ныло сильнее, чем раненое плечо, кололо и мучило.

У нее была своя правда, и она этой правде следовала. Кто и что сделали ее такой – второй вопрос. Джи так и не узнал историю Коно, но почему-то был уверен: вряд ли в случившемся есть ее вина. Она просто хотела жить и быть кому-то нужной. Пусть даже так.

И вот теперь она лежит здесь, мертвая, и все, на что может рассчитывать, – быстрые и тихие похороны, украдкой, исподтишка. Как будто само ее существование кому-то мешало, было лишним и о ней даже стыдились упоминать. А сейчас, когда ее не стало, всем будет только легче.

Мастер был прав. Но что-то не давало сказать об этом, подтвердить свое согласие.

Джи облизнул пересохшие губы. Он все сделал верно – с любой точки зрения. Даже, возможно, с точки зрения самой Коно. Как бы она ни цеплялась за свою правду, жизнь была ей в тягость – он видел это в ее потухших глазах.

Эта борьба обречена.

Он глубоко вздохнул. Впился пальцами в собственное запястье. Плечо разрывалось болью, но он что было сил выпрямился – словно пытался расправить несуществующие крылья. В глазах потемнело. И тогда наконец удалось выговорить:

– Делай что должен, Младший.

Глава 12

Больше пятидесяти

– Мы похоронили ее. – Голос выродка звучал тише обычного. – Ну, если это можно назвать похоронами…

Предусмотрительный Мастер обо всем позаботился. В бункере имелась система утилизации, рассчитанная на переработку биологического материала. Младший попытался объяснить принцип ее функционирования, но быстро осекся, взглянув в лицо Джи.

Система анализировала поступающий биоматериал и раскладывала его по косточкам – в буквальном смысле. А потом отжимала и концентрировала, пуская жидкость в очистку, а остальное – на удобрения для гидропонных установок.

– Несколько дней я не мог пить воду. – Джи не мигая смотрел на костер. – Меня выворачивало от одной только мысли, что она… Там…

Но все проходит, прошло и это. Зажило плечо, напоминая о себе лишь редкими толчками тупой боли, зажила рана в сердце, сменившись тусклой тоской. Джи проводил много времени с Ли и Мастером, решая скучные бытовые проблемы. Проблем возникало немало: ячейка все-таки была несовершенна, а большое количество людей в бункере только осложняло задачу. Дни сменялись днями – течение времени отмечалось лишь блекнущими люминесцентными панелями, когда система автоматически приглушала свет. Монотонность на всех действовала по-разному: кого-то успокаивала, кого-то сводила сума. Несколько раз пришлось пустить в ход грубую силу, усмиряя не в меру разошедшихся «постояльцев».

Джи заново познакомился с № 4 и № 9 – грустноватая серьезная Элла и весельчак Торнбьерн его не помнили. Не знали они и о своей миссии. Их воспоминания начинались с момента, когда оба очнулись возле разбитых капсул в старом логове Мастера. Та ситуация не располагала к изучению окружающей обстановки, и они, найдя в завалах какое-то тряпье, по-быстрому покинули негостеприимное логово, не дав себе труда даже как следует рассмотреть капсулы. В убежище не было ничего, что могло бы напомнить им о «Гнозисе», – ничего, кроме Джи, но, видимо, он сегодняшний слишком отличался оттого, которым должен был стать в неизвестном «потом».

Они оба смирились со своей «потерянностью» и не пытались ничего прояснить – должно быть, понимая всю бессмысленность этой затеи в сложившихся обстоятельствах. А Джи не спешил им рассказывать.

Люди в бункере понемногу осваивались. Разгородили просторный зал на отсеки, возведя стены из подручных материалов, чемоданов и тряпья. Какого-либо распорядка в системе не было, если не считать смены «дня» и «ночи», – каждый просыпался, когда хотел, и, когда хотел, ложился спать.

Младший пытался найти всем занятие, но делать в системе было, в общем-то, нечего. Просчет в этом плане влек за собой куда более серьезные последствия, чем сам избыток народа. Люди маялись от безделья, становясь склочными и раздражительными. Время от времени вспыхивали драки.

Объединившись с Торнбьерном и Ли, Джи создал подобие дружины. Сменяя друг друга, они поочередно следили за порядком. Люди пугались снежноволосого гиганта с грубым лицом, и Джи каждый раз фыркал, когда добродушный Торнбьерн едва ли не смущенно заламывал руки очередному чересчур активному выжившему. Крупная фигура скандинава со временем сама стала напоминать о том, что следует вести себя тихо, как и хрупкий, но стремительный силуэт Ли.

Отношение к девушке было двояким: одни побаивались ее навыков, безошибочно распознавая в ней пуристку, других, напротив, пленяла ее теплота. Ли не была суровой или злой, не использовала свою силу, чтобы возвыситься. Наблюдая за ней, Джи чувствовал, как растворяется внутри тугой комок вины и отчаяния. Он все сделал правильно, подарив ей способности «детей ночи». Лишь малая часть новичков могли устоять перед соблазном использовать открывшиеся умения в эгоистичных целях, и Ли оказалась одной из них. Ей словно все это было ни к чему.

Других «детей ночи» в бункере не нашлось. Ной не солгал: система сумела синтезировать «феррит», и проблема питания отпала сама собой. Однако осталась загвоздка с историей.

С каждым днем Джи все больше сомневался, стоит ли дальше молчать. Внутри росла гора невысказанных фактов. Он ни словом не обмолвился Ли о Милане, так же как ничего не сказал Элле и Торнбьерну о «Гнозисе». Они не спрашивали – как можно спросить о том, чего не знаешь? Но порой, глядя вечерами на Ли, на ее тонкий профиль, очерчиваемый тусклыми лампами, Джи ловил в ее взгляде неясную задумчивость и странное отчаяние – то самое, с которым однажды «невидимая ведьма» молила его о спасении в бальной зале миланского дворца.

Они так и не сблизились. Девушка оставалась отрешенной, будто выстраивая между