Величие. Книга 1 - Мария Тиамат

дать нужного воспитания, или была какая-то иная причина, – уже никто не помнит. Но поскольку он не прислушивался к увещеваниям и разумным рассуждениям собратьев, добрым ангелам нечего было ему противопоставить.

Поначалу они терпели. Но злой ангел, не видя сопротивления, только наглел и становился всё более несносным. Он начал грабить, оскорблять своих собратьев, угрожать им и даже поднимать на них руку. Дошло до того, что он избил родного брата до смерти. Тогда-то чаша терпения добрых ангелов и переполнилась; они решили, что если не дадут отпор отступнику его же методами – он их всех перебьёт. И тогда началась охота. Но тот отступник был уже очень искусен в злодеяниях, а поэтому добрые и доверчивые ангелы, только-только учащиеся первой жестокости, не могли с ним совладать. Шаг за шагом им пришлось пройти все ступени злобы и коварства, чтобы в конце концов поймать его. И тогда они убили его.

Теперь всё было кончено, и ангелы могли вновь жить спокойно. Но когда они оглянулись, то поняли, что больше не в состоянии возродить в душе своей то чувство гармонии, которое прежде руководило ими; они разучились жить по идеалам любви и не могли вспомнить, как вернуться к ним; злость, гнев и отчаяние отяжелили их сердца. Сияние чистой, как небеса, души исчезло, и, потеряв его, ангелы разучились летать. Им пришлось опуститься на землю и начать новую жизнь. Они перестали быть ангелами и распались на различные расы. Погрязнув во зле, они только и могли что ссориться да воевать друг с другом. Они забыли, что можно жить по-другому. Тогда все остальные творения, желая вернуть своим братьям хоть каплю разума, отдали им своё сияние. Больше всего благодати подарили кроткие растения, оттого-то они теперь вовсе безмолвны. Отданного сияния хватило лишь для того, чтобы ангелы вспомнили о существовании добра и нравственности. Однако ни летать, ни жить в гармонии они так и не сумели. И с тех пор разбрелись они по миру, пытаясь строить разного вида государства, надеясь на каком-то из этих путей найти опять дорогу к гармонии. А их собственное утраченное сияние рассеялось по миру, пропитав собой землю, воду и воздух и превратившись в магию».

– Браво! – захлопала в ладоши Рогеаль. – Это было поистине прекрасно.

– Хорошо, первое испытание вы прошли, – кивнула Шиа, уже гораздо более дружелюбно.

– Весьма польщён. – Аурелий шутливо поклонился в её сторону. – Как ещё могу я заслужить твоё доверие?

– А если не заслужишь? – хитро сощурилась эльфийка.

– Тогда я не смогу заснуть от горя, и тебе будет очень стыдно перед Геасфель.

Шиа с досадой щёлкнула языком.

– Использовать её же приёмчики – бесчестно.

– Недаром же мы с твоей сестрой учились вместе целых три года, – снисходительно пожал плечами Аурелий. – Я учил её нашим обычаям, она меня – вашему языку. Как видишь, культурный обмен прошёл более чем успешно.

«Кто бы мог подумать, что она будет тебя так провоцировать». – Никто, кроме него, не услышал этого комментария, но Аурелий невольно улыбнулся. Подумал и ответил:

«Не уверен, что наше сходство здесь хоть сколько-нибудь поможет. По-моему, Шиа ни за что не разглядит во мне тебя. Но это и к лучшему. Так мне будет проще находиться рядом с тобой».

– Вы чего? – удивилась Рогеаль, заметив, как Аурелий и старшая сестра рассматривают друг друга с неизъяснимой радостью.

– Да… мы просто так давно не виделись.

– Мы так давно не виделись. Вот, даже говорить стали одно и то же, – засмеялась Геасфель.

Её звонкий, рассыпчатый смех создал новую ноту в разговоре, напоминая, ради чего на самом деле явился гость. Ведь действительно, Аурелий и Геасфель учились вместе целых три года! Три года в далёкой стране, рассказы о которой звучат, как сказки. Иногда родным даже не верилось, что мирная, скромная старшая сестра была где-то так далеко.

– Ты ведь придёшь завтра? – с выжидательной улыбкой спросила Шиа.

– А как же Феонир? – Рогеаль высунулась из-за мольберта, укоризненно покачивая карандашом. – Не вводи Аурелия в заблуждение!

– С Феониром я уже рассталась, – беспечно отмахнулась Шиа. – Да я и не верила, что у нас что-то выйдет.

– Ничего себе! И это после того, как ты хвасталась, сколько он на тебя потратил? Зачем вообще тогда было соглашаться?

– Ну и что, ну и пусть, – раздражённо фыркнула эльфийка. – Он же хотел со мной гулять? Вот и должен был раскошеливаться.

– Какая же ты меркантильная. – Рогеаль укоризненно покачала головой.

– Ага, а ты так и будешь сидеть в своей лавке и до конца жизни продавать картины за гроши.

– Не твоё дело!

– Тогда заткнись и тоже не лезь ко мне!

– Так! Ну-ка тишина. У меня от ваших пререканий цветы завянут, – с усилием хлопнула по столешнице Геасфель. – Взяли и развернулись в разные стороны.

* * *

Вскоре Геасфель заявила, что Аурелий так и не отдохнул с дороги, и увела его к себе наверх.

«Прости, они не очень хорошо ладят», – извинилась она по пути.

Внезапно вспыхнувшая ссора повлияла на Аурелия сильнее, чем можно было предположить. Крики сестёр отозвались в нём смутной сосущей тревогой. Вновь ожила тоска – ледяная, цепенящая, – которая было покинула его в чужой стране, будто потерялась среди многочисленных улочек и тупиков, да так и не нашла к нему дороги. Но стоило душевному равновесию пошатнуться, как она взяла след, молниеносно протянув призрачную руку через тысячи километров и сжав сердце.

«Геасфель, помоги, помоги, помоги…»

Комната Геасфель была наполнена уютом, таким родным и знакомым ему самому: герань на подоконниках, над столом – декоративные пастельные тарелочки и надписи в духе «Просто улыбнись» и «Счастлив тот, кто умеет на секунду оглянуться вокруг себя». Над приоткрытым окном тихо перезванивала самодельная музыка ветра. Одна стена, у изголовья кровати, была занавешена узкой полоской кисеи, имитирующей виноградную лозу, словно даже здесь эльфийка не могла обойтись без растительности. На тумбочке вперемешку громоздились разнообразные флакончики, светильник с абажуром, стакан с цветными карандашами и шпильками. На одной из книжных полок – различной формы ножи и лезвия для лепки из глины, и тут же – плоды самого творчества: сюрреальные лица-горошины, выглядывающие из стручка, большие зубы мудрости, причудливые и перетекающие одна в другую формы, напоминающие объятия, – немного смешные и в то же время бесхитростные, как не сдерживаемая никакими ограничениями фантазия ребёнка.

Два года назад, когда их связь ещё была сильна, Геасфель показывала Аурелию память об этой комнате, и теперь он чувствовал себя, точно во сне, – цвета и силуэты казались донельзя знакомыми, но будто бы иными. Иным было освещение из-за времени