Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

полоз прыгнул, щитовая стенка легла на бок. Люди за ней не разлетелись. Никто не летает от такого заряда. Они потеряли хват, упор и порядок. Один упал на настил, второй схватился за лицо, третий бросил крюк и пополз назад. Дымовая корзина перевернулась, мокрая солома высыпалась в грязь.

— Теперь, — сказал Грейв.

Кремнёвые ударили. Неровно, но достаточно. Фольк стрелял низко. Первый ряд бил по тем, кто пытался поднять щит. Второй подавал заряженные стволы, третий держал пули и порох. Никто из третьего ряда не полез смотреть.

Маг с той стороны поднял щит. Поздно. Он прикрыл двух арбалетчиков, не сапёров. Раст выдохнул.

— Маг открыт.

Я видел только серую фигуру за дымом. Сто шестьдесят или больше. Плохая цель. Хорошая приманка.

— Нет.

Раст не спорил.

Брен выстрелил сам через секунду, но не по магу. Один сапёр поднял крюк и попытался зацепить наш кол. Пуля Брена ударила его в плечо. Человек сел, крюк упал в воду.

— Один Брен, — сказал Грит.

Грейв смотрел на щитовую стенку. Она уже не двигалась. Таренцы вытаскивали раненых, прикрываясь дымом и арбалетами. Мы не пошли за ними. Пушки молчали. Пороховой горшок сделал то, чего от него требовали: сломал порядок.

Начальник батареи провёл ладонью по стволу. Потом наклонился к каналу, как старый мастер к печи.

— Живой, — сказал он.

— Ствол?

— Ствол. Люди тоже, пока.

Вейн уже писал. Грейв остановил его.

— Не пишите «разрывной снаряд».

Вейн поднял перо.

— Почему?

— Потому что завтра каждый сотник попросит себе такой, а каждый дурак решит, что нашёл победу в горшке. Пишите: «Пороховой горшок. В команде то же слово: горшок. Только батарее. Только по приказу. Только после пробы. Без приказа — повесить за руки у лафета». Мягче потом перепишете.

Вейн записал почти дословно.

Крис принёс с поля кусок второго крюка и обломок щитовой доски. В доске сидела медная сечка. Не глубоко, но под углом. Этого хватало, чтобы рука больше не держала поперечину.

— Он увидит, — сказал Крис.

— Кто?

— Тот, за рекой. Увидит доску и поймёт, что щит теперь должен держать не только пулю и ядро.

— Пусть утолщает, — сказал начальник батареи.

Я посмотрел на него.

Он пожал плечами.

— Утолстит щит — потащит медленнее. Облегчит — порвёт. Мне всё одно лучше, чем утром.

Грейв впервые за день позволил себе короткую улыбку.

— Вот теперь вы говорите как инженер, мастер пушек.

— Не надо меня обзывать, барон.

Люди рядом услышали и засмеялись тихо, без веселья. Так смеются после дела, которое могло закончиться хуже.

К вечеру мы имели два вывода и один запрет. Первый: пороховой горшок работает, если ложится под щит или в настил. Второй: для своих он опасен почти так же, как для чужих, если дать его в руки спешащим людям. Запрет был мой: не делать больше двух на батарею, не хранить с порохом не заряжать без начальника батареи и меня или того, кого я отдельно назначу.

— А если вас убьют? — спросил Вейн.

Вопрос был правильный.

Я посмотрел на начальника батареи. Тот понял раньше, чем я сказал.

— Тогда решаю я, — сказал он. — И скорее всего запрещаю.

— Пишите, — сказал Грейв.

Вейн записал.

Сольд сидел у края навеса и грел пальцы о кружку. Он весь день смотрел на горшки как на вещь, которая может ударить сама.

— Маги будут ненавидеть это сильнее пуль, — сказал он.

— Почему?

— Пулю ещё можно назвать честным ударом. Один ствол, одна линия, один стрелок. А это бьёт сбоку, осколком. Щит ставить труднее. Угроза непонятная для мага.

— Война у воды чистой не бывает.

Он кивнул, но не сразу.

На доске трофеев теперь лежали бирки, верёвка, полоз, речная мерка, кусок настила и доска с медной сечкой. Чужой инженер за рекой получит свой обломок. Он поймёт не всё, но достаточно. Завтра его щиты станут тяжелее или быстрее. Завтра он попробует ударить по горшкам до выстрела, по запалу, по заряжающим, когда они досылают горшок.

Я велел перенести пороховые горшки в отдельную яму за батареей, под мокрую рогожу и караул. Не к патронам. Не к колпачкам. Не к жаровне.

Грейв проводил меня до карты.

— Сегодня вы дали мне оружие, которое я боюсь давать армии.

— Правильно боитесь.

— И всё равно проснусь завтра и попрошу ещё.

— Я знаю.

Он ткнул пальцем в карту, в место у старой мельничной гряды.

— Там они сегодня не прошли. Здесь попробуют ночью. Или выше, где берег круче. А если не смогут пройти, начнут бить по обозу.

— Тогда горшок не ответ.

— А что ответ?

Я смотрел на карту. На реку, мельницу, батареи, обоз за складкой, тонкую линию наших верёвок у воды. Ответов было много, и каждый требовал людей, которых не хватало.

— Порядок, — сказал я. — И ещё день.

Грейв убрал палец с карты.

— День я вам, может быть, дам. Порядок — ваша работа.

Снаружи стучали топоры. Люди рубили новые колья. У батареи старый заряжающий учил молодых держать мягкую прокладку так, чтобы рука не ушла в ствол глубже нужного. Фольк гонял вторые ряды к лафету и обратно. Крис с Вигом проверяли верёвки у воды. Раст сушил ствол. Грит записывал расход.

За день мы получили один взорванный горшок, одну строку запрета и ещё один способ не пустить людей к берегу.

Этого было мало. Но пока хватало, чтобы удерживать место брода.

Глава 11

Цена темпа

В обоз ударили не ночью, а перед рассветом, когда люди уже перестали ждать.

Я услышал первый крик из-за складки, где стояли подводы. Не боевой. Конский. Лошадь кричит иначе, чем человек: короче, выше, и от этого у людей сразу срываются руки с привычного дела. У батареи старый заряжающий уронил деревянную мерку, поднял её, выругался и посмотрел на меня.

— К обозу, — сказал Грейв.

Он не кричал. В этом была польза. Крик подхватывают те, кто не понял приказа.

Крис уже бежал вниз по глине. Виг за ним, с двумя людьми второго ряда. Я пошёл следом, но не побежал. В темноте у обозов лишний быстрый человек часто ломает больше, чем чинит. Под ногами хлюпала размятая земля. Ночные колья торчали криво, часть ещё не успели забить глубоко. Слева у воды стучали багры: там люди тоже проснулись.

За складкой пахло дымом, мокрой шерстью и просыпанным порохом.

Одна подвода стояла боком. Переднее колесо ушло в промоину, дышло треснуло, лошадь била задними ногами по грязи. На брезенте торчали два арбалетных болта с намотанной паклей. Пакля тлела плохо, её уже придавили мокрой рогожей.