Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников

головой треснул сухо, в нескольких местах сразу, и с него посыпалась мелкая крошка. Пол под ногами едва ощутимо качнулся. Воздух стал плотнее. Я почувствовал, как фон Ци в зале подскакивает вверх, и кокон мой затрещал, не успевая. Кожу обожгло, как будто я сунул лицо в открытый горн на расстоянии ладони. Зажмурился, скрипнул зубами и подтянул защиту на полную, до предела, какой только мог удержать. Лёд намёрз поверх Огня плотной коркой, защипало в кончиках пальцев.

Выдох прошёл. Тяжесть в воздухе спала.

И тут раздался кашель. Или не кашель, а что-то скрипучее и шуршащее. Сухощавая фигура у обелиска медленно распрямилась и заговорила, не оборачиваясь.

— А я уж думал, ты так и будешь там лежать, путник.

Голос шёл двумя слоями. Поверху шипел человеческий, сухой, будто от старой простуды. Снизу подпевал второй, низкий и нечеловеческий, от этого второго у меня по затылку пробежал холодок.

— Не спустишься к нашей скромной компании?

Сказано почти вежливо. Я уловил в речи незнакомые обороты — не местный говор, и еще такой какой бывает у людей, что когда-то много читали. Слова лежали ровно. Мозги у этого хозяина склянок работали.

— Какого беса ты тут устроил, — сказал я. Спокойно, насколько хватило воздуха. — Что это за тварь в стене, и что ты делаешь с моим другом?

Он засмеялся тихо, в нос, и тут же закашлялся снова. Только теперь расслышал, что это вовсе не кашель, а такой же двутональный смех, только сорванный и прерывистый.

— С твоим другом всё хорошо, путник. Очень хорошо. Он тут не случайно, как и ты.

— Как и я?

— Как и ты.

Он медленно повернулся.

И первое, что я увидел — лицо.

Лица почти не было.

Кожа на скулах и лбу шла серно-жёлтой коркой, потрескавшейся вдоль и поперёк, как сухая глина. На месте носа темнели две дыры, обведённые жёлтым налётом. Губы тонкие, сухие, потемневшие, и сквозь них в углу рта проглядывал кончик чёрного языка. Глаза молочно-белые, без зрачков.

Череп голый, гладкий, обтянутый той же коркой. На шее, в вырезе балахона, просвечивали под кожей зеленоватые прожилки, кристаллические, тонкие, как ветки.

Рук я тоже толком не разглядел. Пальцы длинные, с жёлтыми когтями вместо ногтей, в три пальца на каждой руке, остальные либо подобраны под ладонь, либо срослись. На правой висел тот самый молот — поменьше моего, но тяжелее на вид.

— Отвечай конкретнее, — сказал я. — Кто ты такой. И что ты тут затеял.

Он наклонил голову набок. Жест получился совсем не человеческий, как у птицы, которая разглядывает червяка перед клевком.

— Кто я? Хороший вопрос, путник.

Снова этот сухой смешок.

— Я давно потерял себя в памяти. Давно потерял счёт времени и мир свой потерял, всё, что было раньше, сжалось до этого камня и до этого прекрасного создания.

Он медленно повёл рукой в сторону туши в стене. Когти на пальцах коротко блеснули.

— Хватит говорить загадками, — оборвал я и поудобнее перехватил молот. — Просто говори конкретно.

Он замер.

— О.

Снова склонил голову.

— Ты что же, путник, решил со мной драться?

В голосе проскользнуло удивление.

— Ты?

Я не ответил. Спустился ещё на два уступа вниз и вышел на ровную площадку, где стояли обелиски. До ближайшего столба оставалось шагов двадцать, до Торна шагов тридцать.

Парень не двинулся. Голова висела на груди, пепельные пряди свисали до подбородка. Полумертвец смотрел на меня молочно-белыми провалами и стоял спокойно, не сдвинув ни ноги.

— Ещё раз спрашиваю, — проговорил я, и голос сел. — Кто ты или что ты? Что это за место? И что с моим человеком? Отвечай, тварь, или это будет последний вопрос, который ты услышишь.

Понимал, чем рискую. Голос выдавал меня всего, и нервы, и то, что седьмую ступень я взял всего недавно.

Но другого не оставалось.

Этот смотрел на меня долго. Молочно-белые провалы не моргали, не двигались, и я не мог понять, видит он меня или мою Ци.

Потом губы его шевельнулись.

— Эстеван, — сказал он. — Эстеван аль-Хадиди. Так звали меня очень, очень давно.

Имя выкатилось изо рта тяжело, будто тот сам уже не помнил, как его произносить. Каганатские нотки, теперь я их различил.

— Я потерял свой дом давно, путник. И сколько потом ни искал нового, среди людей, что одержимы золотом и властью, среди гильдий и баронов, среди старост и эмиров, нигде меня не приняли. Везде отвергли. Здесь, только здесь, в этом камне, я нашёл свой смысл.

Он снова повёл рукой в сторону туши.

— Бог Иль-Ферро, как назвали бы его глупцы и недоучки, если бы знали. Ты знаешь, путник, что это за создание?

— Откуда мне знать, — ответил я ровно. — Я тут впервые. И всё, что тут вижу, вижу впервые. У меня одна забота — вытащить отсюда своего, а не играть с тобой в загадки.

Сказал это, а сам внутри чуть не задохнулся от того, что разворачивалось передо мной.

Восемь огромных столбов с рунами по граням. Вмурованная в стену тварь, чьего одного выдоха хватало, чтобы у меня кокон затрещал. Кузня в нише. Склянки с законсервированной нечистью в каморах. Мой парень, привязанный к камню в шаге от ядра серного бога.

И я всё это время сидел сверху на пороховой бочке — спал в его штольне, грел руки у его очага, трогал его инструмент.

Эстеван аль-Хадиди медленно поднял зубило, повертел в когтистых пальцах и снова опустил.

Я держал молот так, чтобы рукоять лежала в ладони ровно, без лишнего напряжения. Колени чуть согнуты, вес перенесён на переднюю стопу. Слушал и считал секунды.

— Ты Ферро, да? — сказал я. — Тот самый маэстро, что двадцать лет назад поселился наверху.

Он молчал долго. Жёлтая корка на скуле дрогнула, и я не понял, улыбка это или гримаса.

— Людям надо как-то называть то, чего они не понимают, путник. Они прозвали меня Маэстро Ферро. Это было так давно, что уже не имеет значения. Здесь меня нет. Здесь я — никто. Так и зови, если хочется. А Эстеван… Эстеван давно мёртв.

«Эстеван аль-Хадиди». Каганатское, тут и сомневаться нечего. Такие у них и идут, длинные, с приставкой в середине.

— Ты из Каганата, — сказал я. — Приплыл сюда оттуда. Так?

Его повело — видно по тому, как дёрнулась голова, как когти на правой руке щёлкнули по рукояти молота. Шёпот в голосе вдруг сорвался, и низкая нота полезла наружу, забивая верхнюю.

— Каганат. — Он выплюнул это слово, и с губы у него отлетела жёлтая капля. — Каганат, путник, это нужник, в который