Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников

сливаются все нечистоты человечьей породы. Нет на свете места, где власть так бы прокисла, как там. Где эмир продаёт сына купцу, купец сына эмиру, а потом оба идут на пир и пьют из одной чаши. Никчёмные, слепые — не видят дальше своих расшитых туфель. Не способны оценить мастера. Не способны разглядеть шедевр в собственных руках. Держат врагов под боком, как любимых псов, а верных травят за то, что у тех есть глаза.

Я молчал.

Слушал, как тот выговаривает это, и видел сквозь корку и сухие губы что-то такое, от чего хотелось отвести взгляд. Рана у этого человека старая и нелеченая.

Подождал, пока тот замолчит.

— Ладно, — сказал негромко. — Понял. У тебя была жизнь и, видать, не из простых. Только сейчас мне в этом разбираться недосуг. У меня вон, — кивнул в сторону обелиска, — товарищ висит на цепях. Сними его оттуда — поглядим, цел ли, а потом поговорим. Ты мне про себя, я тебе про себя. По-человечески.

Я старался держать голос ровным. Дипломатия так дипломатия, попытка не пытка. Драка с восьмой ступенью никуда не денется.

— Ты…

Он шагнул в мою сторону.

Шаг. Ещё шаг. Балахон шуршал по камню сухо. Остановился шагах в десяти и просто стоял, разглядывая меня молочными провалами.

— Ты мне меня напоминаешь, путник.

Сказал тихо, почти задумчиво.

— Тоже беглец, тоже изгнанный, тоже тот, кому те, кто должен давать хлеб, воду и защиту, дали лишь боль и пустоту. Я это вижу по тому, как ты держишь молот. По тому, как у тебя горят меридианы. У такого, как ты, всегда за плечом стоит кто-то, кого ты до сих пор не простил.

Я не ответил. Пусть говорит.

— Хорошо, — продолжил он. — Я расскажу тебе, что тут делаю, если ты расскажешь о себе. Что привело тебя в эту пещеру? Что ты делал в моей штольне наверху? Я ведь чувствую, путник, что ты там не один день. Ты грелся у моего огня и пил из моей бочки. Я слышал твоё дыхание сквозь камень.

Холодок прошёл у меня по спине.

— Договорились, — сказал я. — Расскажу, только сначала сними его.

Кивнул на Торна.

Ферро молчал долго. Молочные провалы стояли неподвижно, и только корка на лбу едва заметно подёргивалась, как будто под ней что-то шевелилось.

Потом губы опустились вниз углами. Лицо потемнело, если такое можно сказать про лицо, у которого вместо щёк две сухие жёлтые лепёшки.

— Нет, — сказал он. — Этого не будет.

И повторил тише.

— Не будет, путник. Твой друг послужит большой цели. Цели, которую оценят не люди, не правители, не суетливые муравьи в своих городах с их золотом и пряностями — её оценят сами духи. Боги. Те, кто сложил этот мир камень за камнем, прежде чем по нему расползлись наши сородичи. Вот кто наконец увидит мою работу. Двадцать лет ждал. Двадцать лет.

«Так. Дипломатия наша того. Не пошла».

Я переложил молот в правую покрепче.

— Ты понимаешь, — сказал я тихо, — что за такую цель тебе придётся пролить кровь. Свою. Или то, что у тебя там вместо неё.

Он улыбнулся.

Кожа в углах рта задёргались, корка треснула двумя дугами, обнажив чёрные дёсны и кристаллические наросты вместо зубов. Из горла пошёл тот же шуршащий смех.

— Не хотелось бы, путник. Не хотелось бы. Мы с тобой похожи. Я уже сказал.

Он повёл когтями в сторону туши.

— Это создание… я расскажу тебе кратко. Этот остров был его испокон веков. Он был ему домом, как тебе твоя кузня, как мне моя мастерская в Зайн-аль-Баре. Он дышал, и серой дышал весь хребет. Он спал, и в горах рождались жилы. А потом пришли люди с их ритуалами, с их печатями, с их семью мудрецами и их благородной целью. И вмуровали его в собственную скалу. Лишили…

Голос у него вдруг сорвался в крик.

— ЛИШИЛИ ЕГО ВСЕГО!

Крик ударил по своду, и эхо прошло по залу так, что у меня в ушах загудело. Из ноздрей у Ферро пошёл густой жёлтый пар. Серная Ци вокруг него вспухла плотным облаком, и я почувствовал, как от него идёт волна, в которой смешались ярость и боль такой давности, что сама уже окаменела.

Туша в стене не шевельнулась, только ритм дыхания у неё чуть сбился.

Я выдохнул через зубы. Подождал, пока облако осядет.

— Так же, как тебя, — сказал я негромко. — Кто-то лишил всего. Так же, как и тебя?

Он посмотрел на меня.

— Ты не глуп, путник.

— Не глуп.

— Тогда послушай. Оставь его мне. — Он мотнул головой в сторону Торна. — Оставь и уходи. Этот, с пепельными волосами и тяжёлым ходом, нужен мне, чтобы разбудить его. Чтобы вернуть ему дом. И тогда остров снова будет принадлежать тому, кому принадлежал. А все эти, наверху, со своими горнами и клеймами, со своими гильдиями и баронами, со своими эмирами и дожами… Они будут сметены, стёрты, очищены. Скажи мне, путник, что может быть прекраснее восстановленной справедливости?

У меня в груди стало холодно от простого понимания, во что я влип.

— Эстеван, — сказал я, и впервые назвал его по имени. — А Каганат?

Он чуть наклонил голову.

— Что Каганат?

— Каганат, — сказал я ровно, — сейчас плывёт сюда, если ты не знал. Огромный флот — сто двадцать вымпелов, тяжёлые галеры. Они придут к Иль-Ферро через считанные недели. И этот остров, который ты хочешь вернуть твоему богу, они хотят сделать своим. А те, кого ты собираешься смести… те, кто наверху, в Цитадели и в порту… они как раз и собираются драться против Каганата. До последнего я уверен.

Перевёл дух.

— Так что подумай, Эстеван. Если ты разбудишь его сейчас, ты не вернёшь ему дом — ты просто отдашь его в руки тем самым, кого ненавидишь больше всех. Тем самым, кто тебя выбросил.

Ферро молчал и стоял неподвижно, и только балахон у него на плечах едва заметно вздымался от дыхания. Потом медленно отступил на шаг, на второй, и снова оказался у того самого обелиска, к которому был прикован Торн. Когтистая ладонь поднялась и легла на боковую грань столба.

Там, под его пальцами, я увидел руну — крупную, в две моих ладони, выдолбленную глубоко и пропитанную чем-то, что светилось ровным жёлтым. От прикосновения свет дрогнул и стал ярче.

Ферро снова повернул ко мне молочные провалы.

— Ты должен был понять это сам, путник. Давно.

Голос у него стал тише и спокойнее. Низкая нота снова ушла куда-то вглубь, остался только сухой шёпот.