Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников

Подхватил правой, левую прижимал к боку.

Обратно к обелиску шёл дольше, чем туда. Нога волочилась, скребла подошвой по плитам, оставляя за собой тёмную полосу. Дополз. Прислонился к гранёному боку столба плечом.

Лез наверх, упираясь левым сапогом в выступы граней, цепляясь правой рукой. Другие конечности тоже использовал, некуда было деваться. Просто терпел боль и отсутствие стопроцентного контроля. Запах от Торна шёл такой, что глаза слезились, парень пропитался серой насквозь, как старая бочка.

Добрался до запястья.

Перехватил клещи, освободил руку. Положил ладонь на цепь, что шла от запястья Торна к кольцу в столбе. Запустил Огонь узким сильным потоком в железо. Цепь налилась вишнёвым, потом оранжевым.

Перехватил клещи обратно. Подвёл губки к раскалённому звену.

Хрясь.

Звено лопнуло. Запястье Торна повисло свободно, тело пошло вниз и закачалось.

Возился со второй стороной долго. Держаться одной рукой на горячей грани, тянуться через парня, нагревать, перехватывать, давить. Один раз клещи едва не сорвались, и я чуть не покатился вниз. Удержался. Пот шёл по лицу ручьём, смешивался с серной грязью на подбородке.

Хрясь.

Вторая цепь поддалась, и Торн рухнул вниз на камни.

Не мягко. Я ничего не мог с этим поделать — удержать его одной рукой с верха обелиска было трудно. Парень упал плашмя и остался лежать на боку, поджав колени.

Сполз сам.

Соскользнул по грани, приложился коленями. Осел рядом с Торном, спиной к обелиску. Голову откинул на камень.

Сил не осталось совсем. Сидел, дышал. Закрыл глаза, открыл, снова закрыл. Не до первой помощи сейчас, главное, чтобы дышал, а он дышал, я слышал хриплый сип рядом с собой.

«Выбираться надо, только как?».

Через лаз в полу, в который меня выбросило, не подняться. Через тоннель к каморам, в Глотку, обратно по верёвке Торна. Сорок метров вверх по горячей породе, с разбитой рукой и волоча его на себе. Смешно.

Сзади существо в стене издало звук — утробный, низкий, как будто кто-то очень большой выходит из глубокого сна. Так мычит человек после крепкого хмеля, когда сознание уже вернулось, а тело ещё не понимает, чьё оно.

Я медленно повернул голову.

Туша в стене не двигалась. Магма по чешуе текла как и раньше — голова, плечи, передняя лапа торчали из породы в той же позе, только теперь над одной из глазниц было приоткрыто веко.

Глаз огромный, жёлто-зелёный, с вертикальным чёрным разрезом зрачка во всю радужку, смотрел в меня так, что отвести свои глаза не получалось. Чувствовал, как этот взгляд проходит сквозь рёбра и упирается куда-то ещё глубже, где у меня нет ни кожи, ни мяса, ни костей.

Сердце забилось рывками.

Существо в стене издало ещё один утробный звук и каверна вокруг поплыла. Контуры обелисков смазались. Огонь в трещинах под плитами потёк длинными полосами, как краска по мокрому стеклу. Я понял, что попал, и понял слишком поздно.

«Не смотри. Отвернись». — подумал я, но уже не вышло.

Меня затянуло.

Чёрное пространство без дна и без верха. Ни земли под ногами, ни неба, ни воздуха, ни даже моего собственного тела, насколько я мог его ощутить.

И жгуты, что шли отовсюду — жёлтые, толстые, как корабельные канаты, и тонкие, как паутина. Извивались в темноте, переплетались, расходились, снова сходились. Часть тянулась горизонтально, часть уходила куда-то вверх, в бесконечность, и там терялась в плотном свечении. Меня несло между ними, или они сами несли меня, не разобрать.

Один жгут прошёл рядом, и я разглядел внутри него движение. Ци текла по нему густым потоком, как раскалённый металл по жёлобу.

Голос зазвучал внутри, низкий и нечеловеческий, на языке, какого я не знал.

Кальцифер-Тхун.

И вместе со словом пришёл образ.

Иль-Ферро, но не такой, каким я его видел сверху. Без города и причалов, без кузниц и чёрных каменных башен Цитадели. Голый остров посреди синевы, с дымящейся вершиной вулкана и серной коркой по берегам. На склонах, в дыму, двигалось что-то длинное, шестилапое, чешуйчатое. Оно ползло между скалами и трогало породу когтями, и там, где когти проходили, камень вскипал и оседал металлом. Сольфар — хозяин острова, давнее любых людей.

Жгут изогнулся, утянул меня дальше.

Йорх-Ма.

Море, открытая чёрная пучина, такая глубокая, что свет туда не доходит. И в этой пучине медленно шла громадина — длинное гибкое тело, по бокам плавники, как паруса, на хребте гряда шипов. Левиафан. Только не тот, о котором говорил Брок, не зверь, на которого готовят охоту, а владыка, чьё имя забыли все, кроме этих жгутов. Он плыл между подводных гор, и волны на поверхности слушались его дыхания.

Жгут увёл меня дальше.

Кам-Туур.

Горный хребет, покрытый снегом и чёрным камнем. И в самой толще горы, наполовину врощенная в породу, как Сольфар в свою скалу, дремала туша с короткой шерстью и каменными рогами. Между лап у неё текли реки расплавленного металла, и горы вокруг неё стояли крепче, чем где-либо.

Тенгир-Ма.

Ледяная пустыня. Под коркой векового льда сворачивалась длинная серебристая спина. Северный страж.

И ещё. Имена пошли одно за другим, и каждое тянуло за собой образ. Шесть существ, семь. Я сбился со счёта. Все разные, все древние, все огромные, и все привязаны к жгутам, что шли через темноту.

Тогда я наконец понял, что это.

Сеть. Каждый из этих лордов был узлом, и жгуты соединяли их между собой, тянули Ци от одного к другому, перекачивали, делили. Связанные. Все.

И ещё одно слово было произнесено в этом пространстве с такой плотностью, что внутри всё ужалось.

Шар-Кадэн.

Я не знал языка, но значение этого слова пришло в голову, минуя слух и понимание.

«Служи».

Жгуты дрогнули и пошли ко мне.

Жёлтые петли потянулись со всех сторон сразу, обхватили щиколотки, запястья, шею, грудь. Стянули. В горле перекрыло, в груди стало тесно. Я не мог вдохнуть в этом пространстве, где и воздуха-то не было, но всё равно задыхался.

«Хрена с два».

Внутри толкнулось.

Камень у груди, по всей видимости, ожил, как тогда, под ударом Ферро. Холод пошёл от него широкой волной, и одновременно с ним полыхнул Огонь из Очага. Двойной поток. И ещё что-то третье, дремлющее в глубине, поднялось со дна и присоединилось.

Вита-частицы — те самые, что я вдохнул в штольне во время первой сессии. Те, что не успел растворить в себе, отозвались на голос, но не пошли к нему, а наоборот, ощетинились, поднялись против.