Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников

И тут гул.

Низкий и глухой, как будто внутри обелиска что-то лопнуло. Сразу за ним другой звук — странный, совсем не из этой каверны, как будто рядом раскрыли горло огромной воронки и потянули в неё воздух. Свистящее всасывание.

Я скосил глаза на лету.

Парень светился весь, от плеч до пояса, но одна руна на амальгаме чернела пустым провалом. Кислота её сожрала. Рядом мигнула вторая, потускнела до цвета старого мёда. Третья, верхняя, погасла за ней следом.

Приземлился я плохо. Носки сапог зацепились о выступ плиты, и я ушёл вперёд с разворотом. Плечом приложился, рёбрами тоже, воздух вышибло разом. Лежал, разинув рот, и не мог сделать вдох. Лёгкие свело.

Ферро уже несся к обелиску.

Я видел его краем глаза. Сухощавая фигура двигалась так, как двигаться не должна, длинными скользящими шагами, балахон мёл по плитам. Ладонь у него вытянута вперёд, и из неё в обелиск шёл густой жёлтый поток. Полумертвец вливал в свою вязь Ци напрямую, минуя сожжённые руны. Подкармливал заряд, чтобы тот не оборвался.

Торн всё ещё светился.

Я заставил себя вдохнуть. Воздух вошёл рывком и тут же обжёг изнутри серой. Закашлялся, перевернулся на бок, поднял голову.

Свет от парня шёл такой густой, что лица у него уже было не разглядеть. Очертания плыли в жёлтом мареве. Цепи на запястьях натянулись до звона.

И тогда туша Сольфара в стене проснулась. Веко на громадной голове чуть дрогнуло. Челюсти разошлись и из пасти вышел звук — протяжный вдох такой силы, что воздух в каверне дёрнуло. Свод над головой треснул сразу в десятке мест, и сверху посыпались куски породы. Один кусок размером с голову грохнул в плиту в шаге от меня, отскочил, покатился.

Звук этого вдоха.

Так дышит тот, кто очень долго лежал без воздуха и наконец получил его. Так выходит на поверхность водолаз, протрубивший на дне сверх срока.

Стены каверны вздрогнули. Магма в трещинах под плитами плеснула вверх, и пол в нескольких местах раскрылся узкими щелями, из которых полыхнуло багровым.

«Чёрт».

Тело горело. Кокон трещал по швам, лёд осыпался с плеч жалкими клочьями, рубаха на спине превратилась в одну сплошную мокрую тряпку, прилипшую к коже. Думать некогда. Счёт шёл на секунды.

«Рунам конец. Остался только этот ублюдок».

Я поднялся.

Ноги дрожали, но Очаг полыхнул по позвоночнику и выпрямил меня изнутри. Огонь рванул из костей наружу, обтянул кожу плотным слоем, и поверх него тут же намёрз лёд. Двойной слой, какого я раньше держать не пробовал.

— А-а-аргх!

Крик пошёл из нутра, как у зверя. Огонь полыхнул вокруг широким венцом, плиты под ногами почернели. Внутри, у сердца, билось и кое что холодное, готовое выйти в любой миг.

Ферро вскинул кувалду и руку.

Из ладони и из обуха молота навстречу сорвалась волна, какой я ещё не видел. Густая, жёлто-зелёная, плотная, как кисель, шла во всю ширину прохода между обелисками. Уйти вбок было некуда, по дуге не успевал.

«Прорублюсь».

Лёд сорвался вперёд тонким клином. Огонь пошёл за ним вторым слоем, обтекая клин по бокам. Я не стал прятаться в кокон, а ударил впереди себя.

Ледяной клин вошёл в серную волну и расколол её по середине. Огонь по бокам прижёг края разрыва, не давая им сомкнуться. Я ринулся в эту прорубь, не сбавляя.

Сера лизнула по плечам и щекам, обожгла, но я уже проскочил.

Ферро такого не ждал. Молочные провалы дёрнулись, и я успел поймать секунду растерянности на жёлтой корке лица. Между нами оставалось четыре шага, потом два, и Очаг внутри всё ещё разгонялся, не достиг пика.

Я врезался в него на полной.

Не помню удара плечом. Помню только, как мир смазался в вспышку, и нас понесло. Балахон Эстевана хлестнул меня по лицу, под рёбрами хрустнуло у обоих сразу, и я слышал собственное рычание сквозь зубы.

Треск.

Сверху сорвался кусок свода, бам, ударил по плитам в шаге от нас. Ещё один пошёл следом, прошёлся по моей левой руке, по голени. В руке хрустнуло, в ноге тоже. Боль пришла позже.

Мы остановились.

Я лежал на нём лицом к лицу. Точнее, к тому, что у Эстевана осталось от лица.

Сначала не понял, что вижу. Жёлтая корка на скуле была расколота, чёрные дёсны открыты, и из середины головы торчало что-то тёмное и кривое — острый скос. Угол наковальни. Той самой, на которой Маэстро Ферро ковал последние восемь лет.

Мы влетели в неё на всей скорости, и угол вошёл ему в затылок, выйдя над глазом.

Молочные провалы у Эстевана не двигались. Чёрный язык вывалился набок. По жёлтой корке текло что-то тёмное и густое, не похожее на кровь.

Звук в каверне за спиной всё тянулся, тот самый утробный вдох. Но он уже шёл на убыль, как затихающие меха.

В голове у меня было пусто. Левая рука лежала под булыжником, и я её почти не чувствовал, только тяжесть. Правую ногу прижало вторым обломком, поменьше. Сверху всё ещё сыпалась мелкая крошка, оседала на волосах.

[Зафиксированы множественные травмы. Запущен процесс ускоренной регенерации.]

[Левое предплечье: трещина лучевой кости. Правая голень: ушиб мягких тканей, без перелома.]

[Расход резерва Ци: повышенный.]

— Спасибо, — сказал вслух.

Лучше не стало.

Уперся правой ладонью в плиту и сдвинул булыжник с ноги. Камень соскрёб кожу с голени, и нога отозвалась протяжной болью, от пятки до бедра. Голень кое-как держала. Левую руку я подобрал к груди, прижал.

Поднялся и меня качнуло. Шагнул. Качнуло сильнее, и я едва не сел обратно. Ковылял в сторону обелиска, того самого, на котором висел Торн, и каждый шаг отдавался в ноге так, что в глазах темнело. Боль шла волной, заполняла всё тело, и не было больше ни рук, ни ног, ни головы, только эта боль.

«Да что ж такое-то».

Камень за пазухой холодил рёбра. Вот за это держался. Холодок возвращал ясность, шёл прохладной струйкой к затылку, и я мог соображать.

Торн висел почти не светясь. Жёлтые прожилки под кожей у него выцвели до бледного, нити, что шли от обелиска, обвисли пустыми ниточками. Амальгама на сколотом боку столба моргала тускло и нестабильно. Парень дышал рывками, и пепельные пряди закрывали лицо.

От него тянуло серой.

Я доковылял до верстака. Инструмент Эстевана лежал ровными рядами, как при жизни хозяина. Перебрал глазами, нашёл то, что нужно.