Упал намоченный - taramans

Так вот… Головной убор — не пилотка, и не кепи — до того еще долго времени должно пройти, а берет. Но не синий, как у десантуры, и не черный, как у морпехов, а вновь — серый. И не суконный, а хлопчатобумажный, плотный. Брезентовый, вроде как. Но толстый и мягкий.

В общем, когда Васильев «в темпе вальса» привел себя в порядок, то увидел в небольшом зеркале санузла палаты вполне себе бравого солдатика. Морда лица, правда, отдает в желтизну — это синяки еще не совсем сошли, да шрам на щеке бугрится. Повел большими пальцами под ремнем, сгоняя складки бушлата назад. Да там и складок-то не было! Еще одно отличие спецчастей милиции от остальных: в батальоне были швейная и сапожная мастерские, где обмундирование и обувь подгонялись по военнослужащим. Не дело это — выходить в патруль по общественным местам в виде… Пленных румын.

Вышел в палату, показался соседу.

— Орел! — усмехнулся старик.

«Как оказалось, какой он старик? Просто пожилой старший офицер!».

— Ну, как договорились, если что-то нужно будет — звони, не стесняйся! — хлопнул Сергея по плечу Яков Кузьмич, — Не передумаешь, все-таки в милицию решил податься?

— Никак нет, не передумаю, тащ полковник, — браво ответил Васильев, — Разрешите идти?

— Иди уже… — по-доброму улыбнулся сосед.

— Есть! — «лапу к уху, и — выполнять!».

«Все же неплохо получилось. Да, неплохо. И живым остался, и подлечился. Кузьмич, опять же, нормальным дедком оказался!».

И только в машине Васильев понял, что ни фамилии Якова Кузьмича, ни его телефона он по-прежнему не знает.

«Вот ничего себе! Это что же — он играл все это время со мной? А как голову-то заглумил! Ни фамилии, ни телефона… Как будто мошенник был, честное слово: говоришь, говоришь с человеком, вроде бы все нормально, а потом — оп-па! А я же про него ничего не знаю. Хотя что-то все-таки знаю. Но если он так себя повел — может, и правильно, на хрена длить знакомство, если никакой перспективы встретиться в дальнейшем. Помер Максим, да и хрен с ним. Живем дальше!».

В расположении батальона прапорщик приказал остановиться после КПП:

— Васильев! Вот твои документы, тебе — в санчасть. Я в штаб. А ты, лишенец, — хмуро уставился Мурзин на водителя, — машину в бокс. Я расскажу зампотеху про твои выкрутасы.

Когда подъехали к санчасти, Игнатюк предложил перекурить. Сергей, хоть и не курил всерьез, согласился.

— Ты зачем машину гробишь? — спросил он у водителя, принимая от того предложенную сигарету, да не абы какую, а с фильтром.

— Да это… Мне бы сейчас на ремонт встать. На месяцок, а лучше на два, — непонятно протянул Мыкола.

— Так тебя сейчас отдерут же, — хмыкнул Сергей.

— Да ладно, отдерут! — сплюнул водитель, — Машину и впрямь в ремонт надо ставить, об этом все знают. А мне сейчас в ремонте спокойнее, проще.

Васильев подумал и решил, что это все дела тыловые, ему непонятные и оттого вовсе не нужные.

— А что вообще в батальоне творится? А то я, считай, две недели как на другой планете жил.

Задумчивый Игнатюк поковырял носком сапога асфальт:

— Да что творится… Поговаривают, что комбата — того, снимают. Кстати, ротного вашего — тоже.

— А ротный-то здесь при чем? — удивился Сергей.

— А я знаю? — пожал плечами водитель, — Что слышал, то и говорю. Ладно, ехать мне надо…

И уже садясь в машину, окликнул Сергея:

— Ты про Вадима-то Власова слышал уже?

Еще в госпитале Сергей, размышляя о случившемся, вороша воспоминания Васильева-старшего, предполагал самое худшее, то есть и слышать подтверждение такому не желал, а потому, нахмурившись, кивнул:

— Слышал.

— Вот-вот! — покивал Игнатюк, — Вот так, мля, и живем…

Проскрежетав коробкой, УАЗ уехал, а Серега, не торопясь, докурил сигарету и пошел сдаваться уже родной медицине.

Санчасть батальона представляла собой отдельно стоящее двухэтажное кирпичное здание. Небольшое здание, прямо скажем. Но вмещала медико-санитарная часть все необходимое для поддержания здоровья личного состава на приемлемом уровне: даже зубной кабинет был свой, неплохо оборудованный.

«Слава всем богам, Васильев имел отличные зубы, и в этот пыточно-садистский кабинет не захаживал. Впрочем, в других побывать пришлось не раз!».

Как уже говорилось, их ротный полагал, что лучшее обучение бойца — это обучение через боль. Потому и всяких-разных телесных повреждений военнослужащими первого взвода первой роты получалось очень немало. Серьезного не было — все ограничивалось сломанными носами и ушами, однако ушибы и ссадины бойцы получали регулярно.

Командовал батальонной медициной капитан Фирсов, высокий и коренастый молчун. Было еще двое военных медиков в офицерских званиях: терапевт, старший лейтенант Бреус, и зеленый выпускник мединститута — лейтенант Камышин. Штат санчасти включал в себя еще двух прапорщиков, точнее, прапорщиц — ибо это были женщины. Одна — полная и вредная жена прапорщика Никитина, дама ближе к пятидесяти. Второй же женщины Васильев не видел все два года службы. Поговаривали, что она из декретов не вылазит, родила уже третьего ребенка.

«Демографию улучшают, стало быть!».

Стоит признать, что отсутствие женского пола в медчасти батальона было осознанной позицией командования части. Оно и правильно: пятьсот рыл молодых, здоровых и крепких пацанов, находящихся в начале расцвета репродуктивной функции — это такой гембель, что просто — ой-ц! Эта мина и так может рвануть в любой момент, а добавь им взрыватель, в виде молодой и симпатичной, на которую смотреть можно, а вот трогать — ни-ни? Как говорят в Одессе, «шоб вы так жили!». Комбат ли сам, замполит ли, или это было общее решение старших командиров, но молодых или не очень молодых, но хоть сколько-то внешне привлекательных женщин в расположении не водилось. И поварихи в столовой батальона, и немногочисленные штабные работницы — все были явно старше сорока и внешность имели… Ну, не совсем Квазимодо, но… В общем, вполне оправдывали свое предназначение как заменитель брома.

Оставалась проблема: личный состав постоянно выходил и выезжал из расположения для несения службы на улицах и площадях города. А там девушки водятся, и молодые женщины в изрядных количествах. Однако, то ли «лишний состав» был крепкого «облико морале», то ли командованию до поры до времени удавалось удерживать бурление гормонов на приемлемом уровне, однако факт оставался фактом — происшествий на почве разделенной или неразделенной любви зафиксировано не было. В увольнениях бойцы,