Тьма у трона - Элиот Лилит

Чужеземец прищурился.

– Это уж от тебя зависит.

Последний краешек солнца скрылся за волнами. По небу растеклась чернильная синева. Тотчас, как мошкара, слетевшаяся на костер, вокруг закружили демоны. Бестолковые твари, бросавшиеся на великана, разлетались в черную пыль. Сам он привычно отталкивал комья тьмы – слишком легко те пьянили.

Чужеземец нахмурился:

– Чего это они тебя облетают?

Он не сдержал лукавой улыбки.

– Чувствуют, что я особенный. – Он протянул руку и сорвал с воздуха крупный черный шар. Всосал его под кожу, пачкая пальцы тьмой. – Гвозди, молотки… Я способен на большее. Если не могу стать капитаном, то хочу, по крайней мере, быть штурманом.

Все больше и больше темных тварей слеталось на его зов, проскальзывало в жилы черным огнем, наполняло легкие жгучим туманом. Но привычные ярость и тяга к разрушению сегодня блекли, отступали на задний план. Куда сильнее был зов шагнуть вперед и погрузиться в ослепляющий белый огонь.

Сияющий великан отступил на шаг. Его глаза превратились в черные щели, пальцы добела стиснули рукоять молотка.

– Так ты демон, а не человек? Я таких, как ты, сотнями бивал!

«Как бы и правда не вышиб мне мозги…»

– Таких, как я? Нет, таких, как я, не существует. Или существует, но так мало, что второго вы не встретите. – Сердце пело, струны в груди натянулись до предела. – Нет, господин император. Я человек. Может быть, проклятый богом и благословенный тьмой, но кровь у меня красная, и отец говорил, что появился на свет я самым обычным младенцем. Так что оставьте молоток для вашей империи. Я, видите ли, крайне дорожу содержимым своей черепушки.

– Обычным младенцем? Да ты и явился небось прямиком из преисподней!

– Я явился из Вестфалии. А впрочем, хоть бы и из преисподней, это неважно. Я беглец, и у меня нет родины. Нет родины, нет дома, нет господина. Но вы… – Он снова вгляделся в ослепительное-белое пламя. Улыбнулся. – Позовите меня еще раз, зная, кто я такой, и я пойду с вами, куда пожелаете.

Мрачная опаска в черных глазах сменилась любопытством. Царственный великан швырнул ему молоток. Он легко перехватил брошенное орудие на лету, радуясь случаю продемонстрировать свою темную грацию.

– Я люблю диковинки, – бухнул чужеземец. – У меня даже есть небольшая коллекция. Предашь меня – заспиртую тебя в колбе и буду показывать подданным на потеху. А до тех пор я буду приказывать, а ты – забивать гвозди.

Он отсалютовал молотком на военный манер. Странно счастливый, страшно легкий. Впервые с того дня, когда маленький мальчик по имени Генрих увидел демонов, он чувствовал себя на своем месте.

* * *

Контраст между светлой эйфорией и серым снулым утром за окном был столь разителен, что Алексей совсем потерялся. Такие красочные сны – вернее, отпечатки прошлого, – не приходили к нему уже давно. Прежде он уже проникал в перипетии судьбы Ганса Германа фон Катте, ближайшего друга юности великого прусского короля, но Герман сам пожелал передать ту память. Сказал, это его наследие как гершварца. Почему же Алексей видел чужую жизнь теперь? Жизнь человека, который, если он все понял верно, жил столетие тому назад?

Нет, неправильно. Важно не почему он это видит. Важно – как это можно использовать.

Мужчина, полный царского огня, которого Алексей видел глазами другого Темного, был тем же, что привиделся им вчера на набережной. Во всем Петербурге не сыскалось бы человека, который бы его не узнал. Первый император, сколотивший себе великую державу так же, как сколачивал лодки и корабли. Человек, воздвигнувший новую столицу среди болот и туманов, заложив в ее фундамент камни и кости. Если чья-то история и могла пролить свет на тайны этого проклятого города, то искать нужно здесь.

«Но я ничего не узнал», – раздраженно подумал Алексей. Только то, о чем и так слышал – да, у Петра Великого был свой Темный. Что с того? Это не имело никакого отношения к черной хвори и зловещим пророчествам и не давало ответа, как ему защитить императора от беды, если та в самом деле над ним нависла.

«Утонешь в осени, в своем вечном ноябре…» До ноября оставалось пять месяцев. Если так называемое «наследие» хочет ему что-то поведать, пускай поторапливается.

Алексей встал, привел себя в порядок и зашагал в покои Александра. Император требовал рапорт по бесогонской части в половине седьмого – тот должен был включать и отчет одного из великих князей, на чью очередь выпадал ночной патруль. Обычно великие князья составляли его сразу по возвращении, чтобы не вставать на час раньше с утра, а просыпаться только к разводу войск в семь, но сегодня привычное место на столе, где должен был лежать отчет Александра, пустовало. Неудивительно, если за вчерашними волнениями тот позабыл о рапорте. Придется его разбудить.

Но вместо обычно дежурящего в приемной адъютанта или хотя бы камердинера Алексей с оторопью застал Елизавету Алексеевну. Она стояла у окна, высматривая что-то на площади. В ее тонких белых пальцах Алексей разглядел карандашный рисунок – портрет маленькой девочки, выполненный тщательно, но рукою любителя. Заслышав шаги, Елизавета Алексеевна обернулась. Алексей тупо уставился на ее заплаканное лицо.

– Что вам нужно? – вопреки внешнему виду, слова ее прозвучали холодно и спокойно.

Совершенно растерянный, Алексей сделал несколько шагов вперед.

– Ваше высочество, вам нехорошо?

– С чего вы взяли? – осведомилась она прежним тоном.

Алексей с отчаянием покосился на дверь в спальню, но либо Александр спал слишком крепко, либо его там не было.

– Вы плачете, – выдавил Алексей, злясь на себя за эту необъяснимую неловкость. Он мог без всяких чувств смотреть, как до мяса секут арестантов и как товарищи по службе валятся наземь обгорелыми трупами, так с какой стати он от женских слез вдруг превратился в мямлящего дурня? – Почему?

Елизавета Алексеевна сверкнула глазами.

– Я плачу от мысли, что моей дочери придется искать себе место в этом чудовищном мире, где царят одни только несправедливость и подлость.

Алексей снова посмотрел на карандашный портрет в ее руке. Так она переживает за дочь? Ну конечно, если князя Чарторыйского высылают, разве может она быть спокойна за судьбу прижитого от него бастарда?

«Так ведь сама это на себя навлекла».

Но все-таки – она мать. И жена Александра.

Вот только как заверить ее, что император не намерен причинять никакого зла незаконнорожденной девочке, чтобы это не прозвучало оскорблением?

– В мире, который строит его величество, для каждого найдется место, – произнес Алексей, стараясь вложить в свои слова всю горящую в душе веру. – Если даже для