Третье правило путешествий во времени - Филип Фракасси

Джонатан наклоняется вперед:

– Чем?

– А если мы и вправду вмешиваемся в то, чего не понимаем? Колсон часто говорил, что мы испытываем терпение Бога.

– Бет. Да ладно… Что это должно означать? Что Бог проявляет жестокость, когда дело касается ученых? Думаешь, что строишь здесь Вавилонскую башню? Свидетельство человеческой гордыни?

Бет пожимает плечами:

– Ну, Вселенной может не понравиться, что мы ею помыкаем. Нарушаем ее правила. Может, она, ну… отпугивает меня.

– Ага, а теперь ты очеловечиваешь Вселенную.

– Знаю, это смешно. – Бет вертит пустую кружку в руках, размышляя. – Но говорю тебе: что-то не сходится, ну никак.

– Ладно, стоп. Давай попробуем разобраться. – Он берет бутылку, Бет с легкой улыбкой протягивает кружку и выпивает еще порцию виски. Джонатан продолжает: – Колсон сколько раз путешествовал? Семь?

Бет кивает:

– Верно.

– Ну, если я ничего не забыл, а он… не знаю, не пытался от меня что-то скрыть, как ты со своим выпускным балом, то ничего такого неприятного, травмирующего с ним не происходило. Если я правильно помню, все пункты его прибытия были довольно скучными.

– Это правда, – отвечает Бет, прокручивая в голове путешествия мужа. Она смеется. – Школьный спектакль. Помнишь? Колсон играл Цезаря. Его протыкали дурацкими мечами из свернутой фольги. Думаю, это мое любимое его путешествие.

– Точно! А во время другого вы, ребята, просто сидели за столом и завтракали.

Бет кивает, улыбаясь воспоминанию.

– Колсон тогда пек блинчики на мой день рождения. В течение полутора минут мы наблюдали, как он выливает тесто на сковороду. Я думала, старик взорвется от досады.

Джонатан смеется и откидывается на спинку стула.

– Видишь? Никаких ужасных смертей. Никаких трагедий. Никакой космической мести разгневанного Бога.

Бет вздыхает, ставит кружку на пол и трет красные глаза.

– Ну и что это нам дает? Я проклята?

Джонатан пожимает плечами:

– Или в твоей жизни просто было больше разбитых сердец. Я имею в виду, мы ведь не знаем, как выбираются точки прибытия, верно? Так что давай на секунду забудем о недовольной Вселенной и вернемся к мышлению ученых.

Бет приподнимает брови, но продолжает слушать.

– И не станем огород городить, – продолжает он.

– То есть?

– Например… предположим, что машина считывает самые сильные, самые эмоциональные воспоминания, нацеливаясь на самые яркие звезды в твоей внутренней вселенной…

– Очень поэтично, – говорит Бет, снова опуская глаза. Она смотрит на поблекшую радугу на своей кружке, которая стоит на полу, и чувствует, как внутри у нее холодеет, будто она забыла о чем-то ужасном, а сейчас начинает вспоминать. – И невероятно угнетает.

– Почему угнетает?

Бет наклоняется, поднимает с пола кружку и сжимает ее в руках.

– Потому что это означает, что у меня очень грустная Вселенная.

Восемнадцать

Бет возвращается домой почти в восемь часов.

Кругом тишина.

Она идет по узкому коридору, стена слева от нее увешана рисунками и другими поделками Изабеллы; справа, в гостиной, пусто. Обращает внимание на недавнее пополнение галереи – ярко-красную бабочку, которую они с дочерью прикрепили к стене пару дней назад. Останавливается на мгновение, чтобы рассмотреть ее, – усталый разум цепляется за что-то: какая-то она неправильная, висит, что ли, криво… Размышления прерывает голос дочери. Смех. Бет продолжает идти по коридору, направляясь к полоске желтого света, пробивающейся из-под двери ванной.

– Привет! – окликает она.

До нее доносится голос Мари-Елены, переплетающийся со смехом Изабеллы.

– Мы здесь…

Бет легонько стучит в дверь, затем толкает ее внутрь. Щурится от яркого света; влажный, теплый воздух овевает ее кожу. Изабелла, розовая от горячей воды, скользкая, кое-где покрытая бугристой пеной, сидит в ванне. Мари-Елена стоит рядом на коленях, держа в руке бутылочку с шампунем. Обе поворачиваются и смотрят на Бет, лучезарно улыбаясь.

– Мамочка! – кричит Изабелла, в волнении выплескивая из ванны пригоршню мыльных пузырей.

– Привет, милая! – говорит Бет, и сердце наполняется радостью при виде ее маленькой девочки. – Мари-Елена, простите, что опоздала. День был не самый лучший.

– Не волнуйся, мамочка. Купать Изабеллу в ванне с пеной – очень приятное занятие. Хотя колени у меня уже не такие крепкие, как раньше, – говорит старушка беззлобно. – Домоешь свою красотку? А я разогрею тебе что-нибудь на ужин, прежде чем уходить.

Бет заходит в маленькую розовую ванную и помогает няне подняться на ноги, изо всех сил стараясь заглушить чувство вины за то, что снова опоздала и пропустила любимое время суток.

– Вы так добры, спасибо вам. Это не войдет у меня в привычку, обещаю.

Мари-Елена берет Бет за запястье – ее руки теплые от воды – и дружески пожимает ей руку.

– Ничего страшного, не переживай, Бет. Я всегда рада помочь. Поплещись со своей милой дочкой! Увидимся завтра. Твою тарелку я поставлю в духовку. – Она поворачивается к Изабелле, которая теперь методично втирает шампунь во взъерошенные темные волосы. – Спокойной ночи, моя принцесса. Увидимся утром, хорошо?

– Пока, Мари-Елена! – радостно говорит Изабелла, крепко зажмурившись, чтобы случайная капля шампуня не попала в глаз, и посылает Мари-Елене несколько небрежных, намыленных воздушных поцелуев.

Бет опускается на колени рядом с ванной. Берет пластиковый стакан для ополаскивания волос дочери и опускает в теплую воду.

– Хорошо намылила?

Изабелла опускает руки и кивает. Бет принимается промывать девочке волосы, чувствуя, как теплая душистая вода уносит дневной стресс. Разум очищается от беспорядочных, болезненных воспоминаний и навязчивых мыслей, от которых, казалось, избавиться вовсе невозможно, а затем, когда Изабелла хихикает, вытирая пену со лба, и Бет приникает к нему губами, желание думать о чем-либо, кроме дочери, напрочь исчезает.

* * *

Позже, тем же вечером, Бет лежит в постели, безвольно держа в руках планшет: на экране триллер, который она читает уже несколько недель, – кажется, по странице за ночь. Веки отяжелели, тело и разум истощены. Ей не хочется ничего, кроме шести-семи часов непрерывного сна, долгой утренней пробежки и возможности спокойно, без дикого стресса путешествий, журналисток и корпоративного вмешательства поработать в лаборатории – просто вернуться к науке.

Конечно, утром нужно будет провести разбор полетов, сходить на сеанс психотерапии с Джонатаном, чтобы убедиться, что ее яйца не превратились в яичницу-болтунью. На самом деле Бет уже почти начинает задумываться, не разумнее ли было поручить кому-нибудь другому совершить путешествие во времени. А как здорово и однозначно полезно было бы посидеть сложа руки, просто наблюдая за трансляцией впечатлений и анализируя данные бесстрастным умом ученого.

Но в самом начале испытаний они с Колсоном договорились, что проходить через червоточину будет только кто-то один из них – по крайней мере до тех пор, пока не получится узнать больше о последствиях путешествий, как личных,