Хвосты Кумихо - Нина Ким

сердце. Иногда так разговаривали между собой бабушка с дедушкой. Шифровались и произносили непонятные слова. Интересно, кто они по национальности? Богатые азиаты, это точно, но из какой страны?

Алекс передал заказ бармену и вспомнил слова бабушки о том, что у корейцев непереносимость лактозы. Значит, кореянка поэтому пьет кофе без молока. Короче, этнические земляки.

В конце вечера разрумянившиеся «небожители» стали намного добрее. Менеджер нацепил на себя самую почтительную улыбку и обходил важных гостей: низко кланялся и старался не поворачиваться к ним спиной.

К концу рабочего дня повара и официанты стали походить на зомби.

Улыбка Алекса, как и остальных работников, была дежурной, движения – механическими. На кухне едва успевали резать, парить, жарить. Шеф-повар позвал Алекса на помощь и передал ему свой нож. Отошел в сторону, вытирая пот и наблюдая за движениями помощника. Алекс скользнул лезвием по куску говядины, отрезал ровный пласт без рваных краев. Осторожный взмах и движение сверху вниз. Все. Получился еще один идеальный кусок.

– Достаточно, – остановил его голос шеф-повара.

– Понял. – Алекс отложил в сторону нож, убрал за собой разделочный стол и ушел на свой пост. Вечер казался нескончаемым. Клиенты продолжали праздновать Рождество и не торопились домой. Но вот последние посетители встали из-за стола и прошли к гардеробу; с верхней одеждой в руках еще долго стояли в фойе, не отпуская друг друга. Наконец-то и они ушли. Команда села на пол в позах лотоса и застыла в окружении грязной посуды и тишины. За окном крупными хлопьями валил рождественский снег, таял в медленном танце и, осторожно коснувшись земли, исчезал, как будто его не было.

После передышки началась уборка. Домой разошлись далеко за полночь. Алекс брел к остановке, подставляя ладонь рождественским снежинкам.

Глава 16. Побег из дома после смерти отца

Соджун, Узбекистан, 1963 год

Соджун и Филя подали документы в железнодорожное училище, а Василиса – в швейное, недалеко от них.

Учиться предстояло полных два года. Мальчики выбрали себе одну специальность: строительство железных дорог и путевое хозяйство.

– Форменная одежда, льготные проездные билеты на общественный транспорт, бесплатное питание и льготы при поступлении в профильный институт, – сурово проговорила женщина, приняв их документы.

Все получилось так, как Соджун и представлял себе перед несостоявшимся побегом из дома. Но мысли, мрачные мысли не давали ему покоя. Он просыпался, и горе накрывало его: отца нет, а ничего не изменилось. Утро, вечер, ночь, солнышко светит, школы работают, никто не заметил, что его не стало. Зачем жить, если так легко умереть?

Холодная вода по-прежнему обжигала Соджуна, как кипяток. Раньше он любил купаться. На велосипедах ездил к дальним карьерам, к затонам, к Сырдарье и забывал обо всем. Лежал на спине, поддерживаемый течением воды, смотрел на облака, плывущие вместе с ним. Наверное, больше он никогда не полезет в воду. Оказывается, ее так много вокруг. Пьешь, готовишь еду, моешься, поливаешь двор. Однажды забарахлила единственная колонка в поселке, так люди всполошились: как варить, как стирать, как без воды целый день? В учебнике он прочитал: «Вода – это жизнь» и мрачно продолжил: «И смерть».

Все кувырком. Раньше ему тошно было находиться дома. Одно и то же. Бабка с половником, мать с кастрюлями, дед с иероглифами, отец с разговорами про учебу, сестренки с ухажерами. Эх, вернуть бы хоть один из тех дней назад.

Он совсем пал духом. Прикрыл глаза, чтобы удержать слезы и проглотить ком в горле.

Занятия в училище длились почти целый день. Сначала ученики изучали теорию, затем начиналась практика. Железнодорожное депо находилось рядом. Они знакомились с локомотивами, вагонами, прицепами и рельсами на путях. Соджуну нравились и теория, и практика, запах машинного масла и тамбуров.

Стальные рельсы тянулись далеко вперед, пели по-разному: зимой – чистым голосом, летом – размеренным и ленивым, весной – веселым перестуком, а осенью – озябшим и простуженным. Если находилось свободное время, Соджун шел по шпалам и смотрел вперед до рези в глазах. Потом оглядывался по сторонам и приходил в себя.

– Если так будешь заниматься, получишь направление на учебу в железнодорожный институт, – сказал Соджуну мастер.

– Мне некогда. Маме надо помогать.

– Молодец. Маме и правда надо помогать. – Мастер похлопал его по плечу.

* * *

Василиса приходила к ним в гости каждый вечер. Усаживалась на кровать Соджуна, поправляя сбитую подушку, ласково проводила ладонью по суконному покрывалу. Весело задавала один и тот же вопрос:

– Как дела, мальчики?

– Голова еще цела, – ухмылялся Филя. Он, конечно, смеялся, но глаза его хмуро следили за каждым движением девушки. – Что ты все покрывало ласкаешь, скоро рука отвалится. Разрешаю мое лицо погладить.

Она молча смотрела на него, Филя снова громко разражался смехом, пытаясь скрыть свое смущение. Потом вместе хохотали и дурачились.

У Василисы обозначилась грудь, выпрямилась спина, и передвигаться она стала медленно, откинув голову немного назад. Улыбалась и беспричинно хихикала, поглядывая на Соджуна. Но привычка заплетать и расплетать косу осталась прежней, особенно когда волновалась.

– Она тебе совсем не нравится? – спросил Филя после очередного визита девушки.

– Нравится. Она же наша, – удивился Соджун.

– Как девушка нравится? Ты женился бы на ней?

– На Ваське? Нет.

Филя повеселел и перевел разговор на другую тему.

Василиса тормошила их. Звала в кино, иногда даже сама покупала им билеты. Вытаскивала гулять по городу. Им нравилась старинная часть Коканда с узкими улочками между дувалами и цветущими садами, примыкающими к домам. Открывались калитки, из них показывались женщины в ярких атласных платьях и шароварах, оглядывали улицу и потом нехотя прятались во дворах.

Им нравилась чайхана. Журчание воды под топчаном, стоящим на речке. Солнце проскальзывало сквозь густые листья чинар и плясало на смуглых лицах мужчин в тюбетейках. Те полулежали на подушках, вели неспешную беседу, делая маленькие глотки горячего чая. Время здесь словно замерло: оно не спешило никуда, не било памятью по сердцу, истерзанному тоской по отцу и мыслями о том, что будет с их семьей; боль отпускала и стихала, растворяясь в золотой кроне чинары.

– Когда вырасту, вернусь сюда обязательно, – сказал Соджун так, словно поставил точку в нерешенном вопросе.

– А я?

– Женщины сидят дома.

Василиса не отрывала тревожных глаз от него, как будто она останется дома, а он уйдет в чайхану прямо сейчас. Странная такая стала в последнее время. Печалится без повода, без повода улыбается. Соджуна раздражало дурацкое выражение на ее лице при встрече с ним, словно она видела необычайное небесное явление. Ей можно лыбиться до ушей, отец и мать живые, не надо голову ломать над вопросами