Егерь. Последний рывок - Николай Скиба

— Одевайся. Пойдём.

Спускались они долго. Каменные ступени уходили вниз широкими пролётами, и с каждым ярусом город становился плотнее и громче.

Жнецы уступали старику дорогу. Кланялись коротко, без заискивания, скорее, как солдаты перед командиром, чем как слуги перед господином. На Виолу смотрели вскользь. Смотрели так, словно узнавали в ней что-то, через что когда-то прошли сами.

Старик привёл её в боковую нишу третьего яруса.

Здесь находилось что-то похожее на зверолечебницу. Каменные лежанки вдоль стен, запах лекарственных трав, крови и старой шерсти. Раненый волчонок лежал на боку, дышал часто и поверхностно. Сокол с обмороженным крылом сидел на жёрдочке, перья были взъерошены, а глаза полузакрыты. В дальнем углу на деревянных распорках лежала рысь-подросток — бок перебинтован, морда повёрнута к стене.

Старик молча сел в углу, достал складной нож и начал методично резать лечебные корни, не глядя на Виолу.

Её накрыло без предупреждения.

Она схватила таз с водой и с силой впечатала его в стену. Удар отозвался звоном, который ударил по ушам и раскатился по камню.

Волчонок взвизгнул и вжался в лежанку.

Сокол захрипел и судорожно дёрнул больным крылом — хруст слышался даже через повязку. Рысь подняла голову, оскалилась и зашипела, напрягая перебинтованный бок.

Виола замерла.

Внутри сработало что-то глубже рефлекса — нельзя пугать больного зверя. Испуганный зверь рвёт швы, ломает кости и теряет волю к жизни.

Старик даже не поднял головы. Нож мерно хрустел по корню.

Девушка медленно опустилась на колени, подобрала таз с пола и набрала свежей воды из бочки у стены. Подошла к рыси, присела на корточки в двух шагах от неё и раскрыла пустую ладонь.

Рысь шипела. Бок поднимался и часто опускался. Один из зубов у неё был сломан — торчал острым обломком из десны и кровоточил. Виола не двигалась. Просто сидела и ждала, пока шипение не стало тише, потом совсем стихло. Зверь не отвёл взгляда, но перестал скалиться.

Двигаясь по миллиметру, Виола придвинулась ближе, затем намочила тряпку и начала обмывать повязку на боку — осторожно, снимая присохшую ткань слой за слоем, не дёргая. Рысь дышала в лицо горячим воздухом. Один раз дёрнулась и полоснула когтем по предплечью Виолы — совсем неглубоко, но сразу набухло кровью. Та не отдёрнула руку и продолжила работать.

К вечеру обожжённая кожа на ладонях саднила, рубаха пропиталась кровью и мазью, а правое предплечье опухло и пульсировало. Виола вышла из ниши последней.

Старик стоял у лестницы.

— Завтра придёшь сама, — сказал он, и это был не вопрос.

И она пришла.

Дни перестали отличаться друг от друга. Подъём. Спуск в лечебницу. Работа руками до темноты. Подъём обратно. Еда. Сон.

Руки загрубели.

Этот старик почти не говорил. Показывал, как накладывать шину, как разводить мазь нужной консистенции, как держать зверя при перевязке, чтобы не пережимать дыхание. Один раз, когда рысь — та самая, с обломком зуба — сама ткнулась мордой в ладонь Виолы, он бросил короткое «Хорошо». И вернулся к своим корням.

К третьему месяцу один из жнецов в трапезной — молодой парень с ожогами по всей левой стороне шеи — назвал имя старика.

Роман. Первый Ходок. Человек, который коснулся Раскола и выжил, заплатив за это непомерную цену. Если отдалится от Раскола — рассыплется в прах за несколько часов.

Виола перестала смотреть на него как на тюремщика.

В трапезной она видела десятки лиц разных возрастов и шрамов, некоторые — с татуировками. Но у всех одно выражение — то же самое пустое и тяжёлое, что она замечала у себя в отражении.

Жнецы были свалкой сломанных людей. Выжженные войной, изувеченные друидами, преданные своими, потерявшие питомцев или семьи.

Роман принимал всех и не задавал вопросов. Просто ставил перед каждым работу и ждал, пока человек не начнёт собирать себя обратно — через усталость и мозоли. По кусочку.

Здесь она была не пленницей. Просто одной из многих.

Ярость никуда не делась. Она вовсе не растворилась и не остыла, но перестала жечь изнутри — затвердела и осела на дно. Виола носила её с собой каждый день, спускаясь к раненым зверям, меняя повязки и разводя мазь. Что ж, к этому можно привыкнуть. Можно научиться дышать вокруг этого чувства.

Пока что этого хватало.

Время под землей перестало существовать. Его заменила медленная пульсация кристаллов — как удар сердца спящего великана.

К весне один из Звероловов принёс Виоле тощего совёнка. Правое крыло висело под неестественным углом — раздроблено, но не сломано. Разница большая — сломанное срастается, раздробленное нужно собирать заново, кость за костью.

Первую неделю она кормила его силой. Разжимала крючковатый клюв ногтями, запихивала мясную кашу и придерживала голову, пока птенец не проглатывал. Он сопротивлялся, царапал запястья, один раз прокусил большой палец до крови.

На третьей неделе он сам потянулся к плошке. Потом начал цепляться когтями за рукав, когда она садилась рядом.

В день, когда она сняла шину из ивовой щепки, совёнок долго смотрел на собственное крыло. Потом неловко подпрыгнул, оба крыла дёрнулись вразнобой, и птица кубарем свалилась ей за пазуху. Виола засмеялась. Звук вышел хриплым, царапающим горло изнутри — она отвыкла от собственного голоса, как отвыкают от неудобной обуви, которую давно не носят.

Кристаллы в стенах разом вспыхнули и погасли.

В проходе стоял Роман.

Виола не слышала, как он подошёл. Старик умел двигаться так, что воздух его не замечал. Сейчас он смотрел без привычной снисходительности и той лёгкой усмешки, которую носил, разговаривая с теми, кто моложе и не понимает. Сейчас он просто смотрел.

Виола выпрямилась.

— Мы с Григором уходим в зону максимальной опасности, — сказал он и присел на каменный выступ у стены.

— Ты же не можешь! — Голос вышел резче, чем она хотела.

— Бывают исключения.

— Насколько это… Опасно?

— Очень опасно.

Он протянул жилистую руку и провёл пальцем по голове совёнка. Птица не шарахнулась — только моргнула и переступила когтями по ткани.

— Ты прошла дальше, чем думаешь, — сказал Роман, не убирая руки. — Тебе осталось одно.

Виола ждала. Он помолчал достаточно долго, чтобы где-то в глубине тоннелей три раза успела капнуть вода.

— Простить себя. За то, чего ты не сделала.

Больше он ничего не объяснил. Утром Роман ушёл на поверхность.

* * *

На двадцать первый день снизу донёсся сбитый шаг.

Виола вышла на ярус раньше