Егерь. Последний рывок - Николай Скиба

Впереди шёл Григор. Рядом ковылял медведь.

Роман не вернулся.

Гигантский Древень в центре пещеры загудел. Листья от макушки до корней погасли волной. Серебристые руны на коре темнели одна за другой, втягивались внутрь, как угли под пеплом. Свет в Убежище просел на треть. Тени стали плотнее, углы — глубже. Жнецы молча оседали на камни, каждый в своём месте, и молчание было тяжёлым, как мокрая земля.

Виола стояла и смотрела вниз.

Плакать не получалось. Она не сдерживалась — внутри просто не было ничего, что могло бы заплакать. Всё вымерзло ещё раньше.

Девушка развернулась и ушла в келью.

Больше её здесь ничего не держало.

Под лежанкой лежала старая куртка. Виола натянула её и застегнула на все пуговицы.

Совёнок спал в плошке. Он уже перепархивал по всей комнате, садился на полку, на спинку стула, один раз даже на голову Виоле — и просидел там достаточно долго, чтобы она решила не двигаться.

Охотиться он не умел. В диком лесу такие не живут и дня — слетят с ветки за мышью, промахнутся и не успеют подняться.

Виола подошла к столу и резко перевернула плошку.

Птенец вывалился на холодный камень, вскочил, растопырил перья и уставился на неё жёлтыми глазами — с тем тупым недоумением, с которым молодые звери смотрят на всё непонятное.

— Лети, дурак, — сказала девушка.

Она вышла, не оглядываясь, и пошла по северному тоннелю.

Поверхность встретила её ветром и запахом прелой хвои.

Чужая скорбь осталась внизу.

Виола вынырнула наружу, и в первую секунду едва не ослепла от обычного дневного света.

День стоял пасмурный, с низкими облаками, и над лесом тянулся слабый запах талого снега. Этот запах ударил в нос так, что девушка охнула и присела на корточки на влажный камень. Минуту приходила в себя, потом встала и пошла на Север — туда, где её ненависть имела хотя бы шанс встретить достойного противника.

Роман ошибался. Если простить себя и забыть ненависть — внутри останется только пустота. Ненависть была её позвоночником. Макс уничтожил её жизнь, растоптал её гордость, и именно Макс был причиной того, что она оказалась на дне. Эта мысль была простой и горячей. Она грела лучше любой куртки. И чем дальше Виола шла на Север, тем тверже становился её шаг.

У неё с собой не было ничего, кроме старой одежды, куска сухого хлеба, который она прихватила со стола в трапезной, проходя мимо последний раз, и ножа. Нож ей доверили на второй месяц.

Она ела корни и прошлогоднюю клюкву на болотных проплешинах, пила талую воду из ручьёв, и к концу первой недели её тело заметно осунулось.

В голове гудела пустота, и Виола эту пустоту любила. Слов в ней не было, мыслей о Романе тоже почти не оставалось, и каждый шаг на Север доказывал самой Виоле, что она всё решила правильно!

Потому что справедливости в этом мире не существовало, и прощать в нём было решительно некого. От этой простой логики у неё внутри высыхало последнее живое место, и Виола шла дальше, и чем суше внутри становилось, тем легче шагалось.

Всё это бред. Всё, что он пытался донести. Макс испортил её жизнь, подставил деда, и ему нужно отомстить. Вот так просто она вернулась к своим мыслям, которые считала единственным топливом идти вперёд.

Она не считала дни, но по ощущениям, скиталась очень долго. А в какой-то момент пересекла невидимую границу.

Лес здесь повёл себя странно — за её спиной начали тянуться ветви, тени между стволами держались дольше, чем положено, а воздух сделался плотнее, словно дышишь через мокрую тряпку.

Где-то на третий день внутри этой Зоны Виола набрела на следы — отпечатки больших косолапых ног в подтаявшем снегу, обломок чьей-то кости на тропе и разорванная одежда на ветке кустарника. Постепенно следы уплотнялись, и девушка поняла, что вышла на тропу чего-то крупного. Она шла по тропе дальше, не сворачивая — как одержимая.

Её ждали на опушке мёртвой просеки.

Первый гуль вышел из-за ствола молодой сосны. Низкий, дёрганый, с распахнутым ртом и мутно-жёлтыми глазами, он кинулся на неё без воя.

Виола успела вытянуть нож и ударить наотмашь — клинок вошёл гулю в плечо, но боли тварь не почувствовала, а пока Виола дёргала рукоять, гуль зацепил её предплечье когтями. Кожа мгновенно разошлась, по руке горячо побежала кровь. Виола вскрикнула от страха, выдернула нож, ударила в шею, и гуль с хрипом отпрыгнул. А потом из-за деревьев вышли ещё двое.

Виола попятилась. Двое гулей были выше первого, бугристее, с длинными руками, и в их глазах не читалось ничего, кроме голода.

За ними, медленно раздвигая молодой подлесок плечами, выходило существо третьего размера — гора серого вспученного мяса с разорванной собственными мускулами грудной клеткой, головой, посаженной в плечи без шеи, и руками, которые свисали до земли.

Тварь поднялась над опушкой на две человеческие головы и встала. Гули тоже застыли, словно дожидались команды.

Виола опустила нож. Что-то в ней говорило бежать, и девушка оборвала это «что-то» с яростью, какой давно не помнила за собой. Бежать было поздно — она стояла и смотрела в глаза огромного гуля. И ждала, когда он шагнёт.

Он неторопливо подошёл к ней и остановился в полуметре — его огромная голова повернулась к её предплечьям. Глаза скользнули по татуировкам зверолова.

Виола дёрнула нож, но мышцы монстра сжались, намертво заблокировав сталь. Пальцы девушки разжались сами собой.

Первобытный, экзистенциальный ужас парализовал её тело. Инстинкты вопили, что перед ней ходячий монолит смерти.

Борис медленно поднял огромную бугристую лапу. Его взгляд скользнул по её лицу и задержался на татуировках Зверолова. Сухой инстинктивно оценил качество материала.

Широкая, пахнущая гнилой землей ладонь легла Виоле на темя.

Лёд вошёл в череп сверху, прокатился по затылку, скользнул вдоль позвоночника до самого копчика, и в этот короткий миг Виола ещё успела подумать, что её тело — это всё ещё её тело.

Дальше случилось неизбежное.

Скверна влилась в неё плотным горячим потоком, и каждая клетка отозвалась криком отдельно, и тысячи этих криков слились в один общий, который заполнил Виолу от пяток до макушки. Тело выгнулось, ноги подкосились, нож выпал из ослабшей ладони и звякнул по камню.

Борис держал уродливую ладонь, не убирая с головы.

Перед глазами Виолы поплыли вспышки.

Дед Ефим сидел на лавке в их деревенской избе и смотрел в окно.