Системный Кузнец XVI - Ярослав Мечников

— Люди держатся друг за друга. В таком месте это полезное свойство.

— Полезное, пока тебе самому не понадобилось найти человека.

Мы свернули в проход между длинной вымочной ямой и стеной красильни. Навстречу прошли женщины с корзинами мокрой шерсти, одна задержала взгляд на Ульфе, затем увидела Пыха за его воротом и прибавила шаг. На углу сидел старик, чинивший деревянный башмак для чана; он выслушал меня, прищурился и назвал цену за разговор, однако после десяти медяков сумел припомнить только трёх Джулий, каждая жила здесь больше двадцати лет и ни одна замуж за приезжего кожевника не выходила. Деньги я убрал обратно, старик обругал нас жадными людьми и снова взялся за башмак.

Возле следующего двора женщина лет сорока стояла по колено в низком чане и длинной палкой перемешивала бурый раствор. Рукава были закатаны до плеч, волосы скрывал старый платок, мокрый передник прилип к ногам. Я поздоровался, спросил про Джулию и успел упомянуть Валь-Ардор. Женщина насторожилась ещё при имени города Лиги, вытащила палку, опёрлась на неё и велела нам убираться, пока не позвала старшину. Объяснения уже ничего не меняли.

Мы отошли к раме, где сохли козьи шкуры. Ульф всё это время молчал, лицо у него стало печальным, губы дрогнули, словно великан удерживал слова, которые давно просились наружу. Он придвинулся ко мне, потянул за рукав и заговорил тихо:

— Кай, можно Ульф попробует? Ульф слова знает правильные. Мы всё говорим, а про главное тётеньке ещё никто не сказал.

Я посмотрел ему в глаза. Они блестели, и этот блеск имел мало общего с дымом, стоявшим над дворами. Ульф явно переживал за человека, которого видел всего несколько дней, словно Тонио много лет сидел с нами у одного стола.

— Конечно, старина. Попробуй. Хуже уже едва ли получится.

Лицо Ульфа расплылось в улыбке, хотя глаза остались влажными.

— Ульф просто хочет, чтобы Джулия узнала про папку. Папка старый и один.

Мы вернулись к чану. Женщина увидела нас и уже открыла рот, будто собираясь позвать кого-нибудь покрепче, Ульф снял свёрток с булкой с плеча, передал его Алексу и подошёл к краю, держась осторожно.

— Тётенька, помогите, пожалуйста, — сказал он, сцепив ладони на животе. — Джулиин папка очень скучает. Он старый и один, ночью лежит возле колеса повозки и думает, жива ли она. Он боится, потому что письма больше не приходят, а сам приехать сюда не может. Мы хотим сказать Джулии, что папка живой, дом стоит и кони целы. Найти её никак не выходит. Все нас прогоняют, и папка так никогда ничего не узнает.

Последние слова Ульф выговорил с трудом. По щеке покатилась крупная слеза, за ней появилась вторая. Женщина смотрела на него во все глаза, палка медленно опустилась в чан, губы приоткрылись. Сперва на лице проступило испуганное недоумение, затем она сглотнула, шумно втянула воздух и вытерла щёку плечом, оставив на коже пятно.

— Ох, чтоб вас духи берегли, чего же вы сразу по-людски не сказали, голубчики, — пробормотала она, выбираясь из чана. — Ходите тут, спрашиваете про жену приезжего кожевника, будто долговую опись составляете, рожи серьёзные, при вас практик с биркой, рыжий весь в пятнах, мышь огненная выглядывает. Откуда ж мне знать, что вы ради отцовского сердца пришли?

— Кай говорил про отца, — вступился Ульф. — Просто Ульф сказал понятнее.

— Понятнее, милый, ещё как понятнее. — Женщина всхлипнула и ухватила его за запястье обеими руками. — Знаю я Джулию. Дальше по каналу пойдёте, минуете двор с синей стеной, потом свернёте там, где рамы стоят в три ряда. За старой мыловарней будет узкий проход, а в конце увидите низкую ограду из тёмных досок. Там один чан дымится возле навеса. Её двор. Вы ей мягко скажите, голубчики, у неё сердце давно камнем лежит.

Ульф наклонился и обнял её. Женщина скрылась у него на груди целиком, замерла, затем обхватила великана за пояс и заплакала уже открыто, размазывая по его рубахе влагу и дубильную жижу. Пых высунул морду из-за ворота, посмотрел вниз и тихо треснул.

— Спасибо, тётенька, — произнёс Ульф. — Вы добрая. Папке теперь станет легче.

— Иди уж, дурень большой, — всхлипнула она и легонько толкнула его кулаком в живот. — Совсем меня размочил, теперь бабы решат, что я над чаном из-за коры рыдаю.

Мы отошли. Алекс долго смотрел на Ульфа, потом вернул ему булку и проговорил с задумчивостью:

— Простая душа открывает сложные двери. Я сегодня применил знания о дубильной вытяжке, Кай пытался давить именем Серого Дома, а ты заплакал и за одну минуту добыл точный адрес.

— Это уж точно, — сказал я, хлопнув Ульфа по плечу. — Молодец, старина. Вытри лицо, скоро найдём её.

Ульф провёл рукавом по щекам, оставив на лице мокрую полосу, и кивнул с такой силой, что Пых едва удержался за ворот.

— Ульф очень хочет найти Джулию. Жалко их обоих. Папка должен знать про дочку, а дочка должна знать про папку.

Мы пошли дальше по каналу. Синяя стена нашлась быстро, краска стекала с неё и собиралась в канаве, придавая воде цвет тёмного вечернего неба. За стеной начались рамы, поставленные так тесно, что приходилось проходить боком между висящими кожами, затем показалась мыловарня с потемневшей трубой, возле которой воздух отдавал щёлоком и старым жиром. Узкий проход вывел нас на окраину Дубильных дворов, где дома стояли свободнее, земля под ногами была сырой, а непрерывный шум колёс доносился глухо, словно река осталась далеко.

Двор Джулии прижимался к покосившейся ограде старой мыловарни. Калитка висела на одной исправной петле, вторую заменяла верёвка, продетая через просверленную доску. Возле навеса дымился единственный рабочий чан, ещё два стояли сухими, внутри одного скопилась дождевая вода с плавающими листьями. Сушильные рамы пустовали. На мездрильном столе темнело большое дождевое пятно, потому что кровля над ним просела и вода стекала через дыру на рабочую поверхность. У стены лежала связка коры, которой едва хватило бы на одну закладку, рядом сохли две шкуры.

Под навесом стояла молодая женщина и соскребала мездру с кожи коротким тупым ножом. На левом бедре сидел ребёнок около года, привязанный к телу полосой ткани; малыш спал, положив голову матери на грудь, и покачивался в ритме её движений. Руки женщины до локтей окрасились в бурый цвет,